сталинского режима. Отличие, на наш взгляд, состоит в степени развертывания заложенного в этой „конструкции“ тоталитарного потенциала»[822]
.
Не стану вступать в полемику по поводу квалификации характера режимов, установившихся в странах народной демократии в тот период. Отмечу лишь, что лично я разделяю ту точку зрения, что эти режимы не были не только копией сталинского режима, но и по целому ряду важных качественных особенностей отличались от него. Да, собственно, было бы даже смешно в системе общественных и межгосударственных отношений искать и находить точные копии сталинского режима. Он был своеобразен и по-своему неповторим, как своеобразными и неповторимыми были российские условия, породившие его появление, расцвет, а затем и медленное угасание. История стран народной демократии во многом протекала под диктовку Сталина. Однако он оставлял им достаточно большую степень независимости практически во всех сферах, кроме важных международных вопросов. Поэтому, на мой взгляд, явно тенденциозную предвзятость проявляют те авторы, особенно западные, которые рассматривают братские страны как простых сателлитов Москвы. Кардинальные различия эпох изменяли и само понимание зависимости, степени того, насколько самостоятельно принимались те или иные решения в рамках отдельных стран. Оперировать здесь исключительно понятиями диктата и полного господства – значит сильно искажать историческую реальность.
4. Конфликт Сталин –
Тито
Прежде чем непосредственно приступить к рассмотрению сущности, причин и последствий советско-югославского конфликта, получившего в исторической литературе простое название конфликт Сталин – Тито, я обстоятельно изложу богатый исторический и политический материал, содержащийся в книге Милована Джиласа «Беседы со Сталиным». Эта книга опубликована в 1961 году, и до сих пор всеми исследователями оценивается как чрезвычайно ценный материал, раскрывающий не только истоки конфликта, но и дающий яркие характеристики Сталина. Джилас трижды побывал в Москве и имел многократные и откровенные беседы с советским лидером. На основе этих бесед у него сложилось определенное впечатление о Сталине не только как об исторической личности, но и о системе его политических взглядов, его политической философии. Полагаю, что обильное цитирование Джиласа лучше и ярче, чем мои собственные рассуждения и оценки, помогут читателю представить некоторые особенности политического мышления советского вождя, не говоря уже о причинах и характере возникшего конфликта между народной Югославией и Советским Союзом.
Беседы со Сталиным.
Джилас начинает свое повествование несколько в лирически-возвышенном ключе: «Быть принятым у Сталина – это было наивысшим признанием героизма и страданий партизанских бойцов и нашего народа. Для тех, кто побывал в тюрьмах, участвовал в военной резне и пережил жестокие душевные переломы и борьбу против внутренних и внешних противников коммунизма, Сталин был чем-то большим, чем вождь в борьбе. Он был воплощением идеи, был претворен в коммунистических головах в чистую идею, а тем самым в нечто непогрешимое. Сталин был нынешней победной борьбой и грядущим братством человечества. Я знал, что только благодаря случайности именно я – первый югославский коммунист, которого он принимает. Но я ощущал гордость и радость, что об этой встрече смогу рассказать своим товарищам, а кое-что сообщить и югославским борцам.
Вмиг исчезло все отрицательное в СССР, а все недоразумения между нами и советскими руководителями потеряли значение и вес, как будто их не бывало. Все отталкивающее исчезало перед потрясающими размерами и красотой того, что во мне происходило. Что значила моя личная судьба в сравнении с масштабами борьбы и наши недоразумения в сравнении с грядущим осуществлением идеи?»[823]
Прием у Сталина, состоявшийся на даче, он описывает подробно. По его словам, самым простым был хозяин. Он был одет в маршальскую форму и мягкие сапоги, без орденов, кроме Золотой Звезды Героя Социалистического Труда на левой стороне груди. В его поведении не было ничего искусственного, никакой позы. Это был не величественный Сталин с фотографий или из документальных фильмов – с замедленной продуманной походкой и жестами…
Поразил Джиласа и его выговор: чувствовалось, что он не русский. Но его русский словарь был богат, а речь, в которую он вставлял русские пословицы и изречения, живописна и пластична. Позже он убедился, что Сталин хорошо знал русскую литературу – но только ее. Вне русских рамок он был хорошо знаком лишь с политической историей.
Одно для Джиласа не было неожиданным: Сталин обладал чувством юмора – юмора грубого, самоуверенного, но не без изощренности и глубины. Он реагировал быстро, резко, без колебаний и, по-видимому, не был сторонником долгих разъяснений, хотя собеседника он выслушивал[824]
.
Весьма любопытна одна деталь, которая говорит о многом: «Разговор начался с того, что Сталин поинтересовался нашими впечатлениями о Советском Союзе. Я сказал:
– Мы воодушевлены!
На что он заметил:
– А мы не воодушевлены, хотя делаем все, чтобы в России стало лучше.
Мне врезалось в память, что Сталин сказал именно Россия, а не Советский Союз. Это означало, что он не только инспирирует русский патриотизм, но и увлекается им, себя с ним идентифицирует»[825]
. Джилас делится своими впечатлениями о поведении советского лидера, подчеркивая, что у Сталина была страстная натура со множеством лиц, причем каждое из них было настолько убедительно, что казалось, он никогда не притворяется, а всегда искренне переживает каждую из своих ролей. Интересную оценку союзников услышал Джилас из уст Сталина (не забудем, что беседа происходила в 1944 году, когда еще шла война):
– А вы, может быть, думаете, что мы, если мы союзники англичан, забыли, кто они и кто Черчилль? У них нет большей радости, чем нагадить своим союзникам, – в первой мировой войне они постоянно подводили и русских, и французов. А Черчилль? Черчилль, он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Да, копейку из кармана! Ей-богу, копейку из кармана! А Рузвельт? Рузвельт не такой – он засовывает руку только за кусками покрупнее. А Черчилль? Черчилль – и за копейкой[826]
.
Коснулся Сталин и Коминтерна и его руководящих деятелей. Сталин интересовался Югославией иначе, чем остальные советские руководители. Он не расспрашивал про жертвы и разрушения, а про то, какие создались там внутренние отношения и каковы реальные силы повстанческого движения. Но и эти сведения он добывал, не ставя вопросы, а в ходе собеседования…
Сталин расспрашивал, с кем из руководителей Джилас встречался в Москве. Когда последний упомянул Димитрова и Мануильского, он заметил:
– Димитров намного умнее Мануильского, намного умнее.
В связи с этим он вспомнил о роспуске Коминтерна:
– Они, западные, настолько подлы, что нам ничего об этом даже не намекнули. А мы вот упрямые: если бы они нам что-нибудь сказали, мы бы его до сих пор не распустили! Положение с Коминтерном становилось все более ненормальным. Мы с Вячеславом Михайловичем тут голову ломаем, а Коминтерн проталкивает свое – и все больше недоразумений. С Димитровым работать легко, а с другими труднее. Но что самое важное: само существование всеобщего коммунистического форума, когда коммунистические партии должны найти национальный язык и бороться в условиях своей страны, – ненормальность, нечто неестественное[827]
.
На основе бесед со Сталиным, на примере того, чем он интересовался и какие
