Платон видит даже нечто магическое, колдовское[310]. Недаром миф может заворожить человека (epaidein), убеждая его'в чем угодно'(Legg. II 663e – 664b); сомневающихся в богах тоже'заговаривают'мифами (epeiden).
Здесь будет уместно привести редчайшее для доплатоновской традиции мнение Пиндара о мудрости – Софии, которая чарует или обманывает (cleptei), обольщая'мифами'(Nem. VII 23). Знаменательно, что эти'мифы', украшенные пестрыми вымыслами (pseydesi poicilois), очаровывают (exapatenti) смертных больше, чем истинное слово[311] (alathe logon, Ol. I 29, ср. у Сафо 125 B=188 Page L.; воображение любви, воплощенное в Эроте, mythoplocen – 'плетущем мифы').
Мудрости благочестиво настроенного Пиндара соответствует такое же редкостное признание Эсхила о'чарующей','колдовской','чародейской'силе слова (thelcterios mythos, Suppl. 447) и особенно тех слов, которые оправдывают, по мнению Аполлона, Ореста на собрании мудрого Ареопага (thelcterioys mythoys, Eum 82).
Приведенные выше факты приближают нас к мысли, что сила воображения, достигающего магического воздействия и даже священного безумия, характерна не только для поэта, но и для философа–мифотворца.
В этом отношении интересно мнение Доддса о том, что теория поэтического безумия не прослеживается раньше V века до н. э., хотя, судя по Платону, она должна быть гораздо древнее, так как Платон называет представление об одержимости поэта'древним мифом'(Legg. 719c)[312]. Во всяком случае, еще Демокрит утверждал экстатичность поэта (B 17, 18 о лучших стихах, создаваемых энтузиазмом и священным вдохновением), хотя эта концепция обычно приписывается Платону.
8. Миф и логос
Платон, сам обладая мастерством аналитика, явно чувствует недостаточность мифа, когда философу приходится прибегать к настоятельным доказательствам и убеждениям. Не раз вполне очевидно он резко противопоставляет воображение и вымысел мифа размышлениям и рассуждениям того словесного высказывания, которое по–гречески именуется'логосом'[313] .
Сократ говорит в последний день своей жизни, что'поэт, если только он хочет быть настоящим поэтом, должен творить мифы, а не рассуждать'(poiein mythoys all'oy logoys). Себя самого Сократ считает'немифологичным'(Oy e mythologicos, Phaed. 61b), или, как обычно переводят, не владеющим'даром воображения', поэтому его служение Музам ограничилось сочинением гимна Аполлону и стихотворным переложением басен Эзопа. Миф для Платона слишком пластичен, живописен, расплывчат. В нем есть нечто недосказанное, то есть, говоря языком риторики и логики, он обладает качеством энтимемы. Именно эти черты резко отличают миф от логоса.
В'Филебе'Сократ считает незавершенное, как бы не дающееся в руки рассуждение (logos) сродни'недосказанному мифу'(Phileb. 14a). В'Федоне', ожидая близкую смерть, Сократ лишен времени для подробного и длинного разговора (logos) о судьбе души и устроении Земли. Он, однако, считает возможным набросать (legein)'вид'или'идею'(idean) Земли и главные ее'области'(topoys). Здесь Сократ не занимается простым'пересказом'(diegesasthai) который не требует от него никакого искусства (techne). Но вместе с тем, не имея времени для'истинного'доказательства бессмертия души (Phaed. 108e), философ решительно утверждает (cindyneysai) его в'мифе'(mythos) о занебесной земле и ее чудесах (110b).
Эту свою решимость не доказывать истину, а утверждать ее Сократ считает'достойной'(axion) и прекрасной (calos), так как с ее помощью люди'словно бы зачаровывают самих себя'(hosper epaidein heaytei) и не страшатся смерти. Вот почему он живописно и подробно расписывает (mecyne) удивительный миф (mython) об истинной земле и потустороннем мире в недрах нашей жалкой и убогой земли (Phaed. 114d). Оказывается, что истина, не нуждающаяся в доказательствах, да еще великолепно разрисованная воображением, есть в данном случае миф.
Мифическая истина совсем не обязана быть правдивой. Для этого она чересчур'вылеплена', как бы изваяна мастером (plasthenta mython. Tim. 26e), в то время как логос известен своей правдивостью, утверждает себя именно как правдивое повествование (alethinon logon) о древнем государстве афинян (Tim. 26e).
Миф по самой сути своей не годится для доказательств, хотя может играть роль великих'образцов'(mala paradeigmata 277b) и даже быть'образцом образца'(paradeigmatos paradeigma 277d), как это случилось с'тяжелейшим пластом мифа'(thaymaston ogcon… toy mythoy), поднятым собеседниками в'Политике'.
Образ идеального царя не получил там своего завершения; он пока основывался только на примере (paradeigma) древнего мифа о круговороте человеческого и космического бытия. Изобилие мифологического материала придало повествованию элейского гостя столь красочный характер, что миф о наилучшем государственном муже оказался как бы размашисто и спешно вылепленным или вытесанным ваятелем (andriantopoloi) а то и предстал как'черновой набросок'(perigraphen) произведения живописи (graphes), лишенный'красок и смешения оттенков'(227b – c). Прийти к полной четкости и законченности представления о политике и так называемом царском искусстве плетения позволили лишь внимательное доказательство (apodexis 277a – b), рассуждение и необходимый для него способ выражения мысли (lexic. 277c). Неудивительно, что, когда Платону требуется привести тщательно подобранную аргументацию для доказательства выдвинутого тезиса, а не вдохновенно расточать живописные подробности, герои его диалогов упорно и систематично именуют свои самые смелые и невероятные построения логосом[314]. Логосом являются в'Федре'обе речи Сократа о любви (237a – 257c), хотя он и призвал на помощь Муз, как свойственно поэтам [315] и мифологам (237b), и уснастил свою речь поэтическими выражениями, доступными только вдохновенному взору картинами о небесном рисовании крылатых колесниц (247a – e) или о круговороте душ (248a – 249c). Речи Сократа, которые он сам назвал палинодией Эроту, или'покаянной песнью', тем не менее остались в пределах логоса (257c) благодаря своей доказательности и аналитическому методу изложения.
Такими же блестяще аргументированными речами являются выступления собеседников в'Пире', где даже неслыханная по силе воображения выдумка Аристофана о человеческих половинках все таки есть логос, умственно и целенаправленно сконструированный, а не миф (189c – 193d). Таков и знаменитый плод категориально–умозритрльных дедукций жрицы Диотимы об Эроте, сыне Пороса и Пении. Явно просвечивающая здесь, бросающаяся в глаза аллегория и дальнейшая цепь доказательств иерархийности красоты делают рассказ Диотимы логосом (201d)[316] .
Столь же непреложным, издавна достоверным, доказанным логосом служит для Платона история древних афинян и Атлантиды (Tim. 21b – 25d). В диалоге, специально посвященном описанию острова атлантов, исторически правдивая, с точки зрения присутствующих, повесть Крития именуется логосом (108d). Отметая всякое сомнение в абсолютной доказанности существования Атлантиды, здесь особенно подчеркивается, что'рассуждения'(logoys) о небесных и божественных предметах одобряются при'малейшей их вероятности'наряду с придирчивой проверкой того, что рассказывается о'смертном и человеческом'(107d).
Платон, однако, несмотря, казалось бы, на признание различия мифа и логоса, никак не может остановиться на их принципиальном разграничении и противопоставлении. Наоборот, иной раз миф со всей неуемностью вымысла дополняется подробными рассуждениями и размышлениями, как это происходит в'Государстве', где история полулегендарного Гига и его волшебного кольца, то есть настоящее предание, миф (II 359b – 360d), сопровождается разного рода замечаниями, включаясь в цепь чисто теоретического рассуждения, и потому в заключение именуется уже логосом (361b). Рассказ о людях–куклах в руках богов (Legg. I 644c – 645b) в своем чистом, беспримесном виде именуется мифом (645b), но, как
