только кончилось его изложение и вступила в силу связь с общим ходом мысли, с анализом главной темы, он тут же получает название'размышления'(logismos), или рассуждения (diatribe 645c).
Бывает и так, что противопоставление мифа и'разумного основания'(logon, Protag. 324d) – только внешнее, а по сути дела, то и другое используется для доказательства одного тезиса. В этом смысле мифологический вымысел и строгое доказательство (logon) выступают в необходимом единстве (Prot. 328c)[317]. В песнях (edais), мифах (mythois) и рассуждениях (logois) даже следует'выражать как можно более одинаковые взгляды'(Legg. II 664b), имея в виду, что прекрасные'рассуждения'(logoi) и'мифологические рассказы'(mythologiai) (Hipp. Mai. 298a) воздействуют одинаково прекрасно.
Философу, в чьем лице объединяются поэт и мифолог, собственно говоря, все равно, как показать и разъяснить его замысел – с помощью ли'мифов', которые рассказывали молодым старики, или с помощью рассуждения (logoi)[318]. Именно в таком положении находится Протагор (Protag. 320c), которому приятнее рассказать миф о создании людей и животных богами, о роли Прометея и причастности человека к божественному уделу.
Сократ тоже предлагает Калликлу'прекрасное повествование'(mala caloy logoy) о загробной участи человека (Gorg. 523a – 527a) и отнюдь не отрицает того, что его собеседнику оно покажется мифом (mython 523a), хотя для самого Сократа его рассказ обладает основательностью рассуждения (logon) и излагается поэтому в духе'истинного'события (alethe 523a). Вымысел мифа и истинность доказательного повествования настолько переплетаются в его изложении, что он предваряет свой рассказ указанием на'логос'(logon lexai, 522e), а заключает его одновременно и как'убедительный'логос, и как'миф', вроде тех, что'плетут старухи'(527a)[319]. Собственно говоря, Сократу безразлично, как назвать свой рассказ, ибо, по сути, здесь убедительное доказательство облечено в форму мифа и в связи с этим становится непреложной истиной, не нуждающейся в особой аргументации.
Миф и логос доходят, наконец, у Платона до такого сближения, что взаимно заменяют друг друга[320]. В'Федре'египетское предание о боге Тевте, изобретателе письма, есть не что иное, как логос (logos), так как древние знали истину и умели говорить о ней (legein… alethes… isasi 277c). Сказание о Додонском дубе и другие легенды, памятные Сократу, воспринимаются тоже как логос (Phaedr. 275c – d), будучи вплетенными в общую систему аргументации. Мусические искусства включают в себя на равных правах'логос'и'миф'(R. P. III 398b), представляющие собой разные типы подражания, рассуждающего и образно–творческого. Платон настолько объединяет их вместе, что идеальный'государственный строй'у него'мифологически конструируется'(mythologoymen) при помощи рассуждения, то есть логоса (logei, R. P. V 1 501e), а сами рассуждения, или'логосы', могут быть'мифовидными','мифообразными'(R. P. VII 522a), то есть близкими к вымыслу или, наоборот, близкими к истине (alethineteroi R. P. VII 522a).
В мусическое воспитание Платон включает словесность в логическом смысле (logos), подразделяемую на два вида (eidos). Из них один рассматривается как нечто истинное (alethes), а другой – как ложное (pseydos, R. P. II 377a)[321]. Этот последний вид имеет преимущество для воспитания стражей в юные годы, так как он есть не что иное, как миф, а мифы, полные вымысла, доходящего до лжи, необходимо рассказывать детям с младенческих лет, так как'есть в них и истина'(377a). Оказывается, таким образом, что'миф'есть необходимая частица вымысла и воображения в логически продуманном оформлении аспекта мусического воспитания.
У Платона, следовательно, можно найти резкое противопоставление мифа и логоса, их сближение, дополнительные функции того и другого и даже полную их взаимозамещаемость[322]. С одной стороны, неустойчивость и даже текучесть, а с другой – принципиальное различие мифа и логоса заставляют нас каждый раз чрезвычайно внимательно относиться к окружающему эти слова контексту и системе изложения данной части диалога к выяснению цели и задачи беседы или речи действующих лиц. Совершенно не обязательно, чтобы миф был необходим в самых поэтических'беллетризованных'диалогах, уступая место логосу при изложении сухой материи вроде законодательных предписаний и общественно–политических рассуждений.
На самом деле картина оказывается совершенно противоположной этому предположению. Именно'Федон','Федр','Пир','Горгий','Протагор','Критий'менее всего дают непосредственного материала для выяснения семантики мифа у Платона. Но зато они же, выдвигая на первый план логос, косвенно характеризуют миф, проясняя его скрытые и не всегда очевидные возможности. Все основные тексты со словом'миф'сосредоточены как раз в диалогах, посвященных темам и рассуждениям сугубо трезвым, позитивизм в'Политике','Государстве','Законах', и этот факт не может не вызвать пристального внимания.
Самая фантастическая, с точки зрения читателя, самая как будто'мифологическая'разработка темы, попав однажды в систему строгих доказательств, сложнейшей аргументации и отвлеченного теоретизирования, немедленно включается в общую ткань повествования, становится одной из разновидностей требуемого доказательства и по необходимости принимает сторону рассуждения.
Это рассуждение, включаясь в аргументацию и обладая силой закономерно и целенаправленно продуманного доказательства, несмотря на свои самые смелые мифологические, образы, есть не что иное, как логос[323], блестяще развернутый в самых художественных диалогах Платона[324]. Когда Диотиме в'Пире'надо доказать иерархийность прекрасного и специфику любви, то какие бы Сократ ни вспоминал красочные мифы, слышанные им от этой жрицы, все они включаются в систему логического доказательства и не могут в данном контексте оставаться на положении мифа, хотя рассказ о рождении Эроса сам по себе, вне конкретного платоновского текста, – несомненный миф.
Платон очень чутко реагирует на подобную трансформацию и безошибочно называет беседу Сократа и Диотимы – 'логосом'. Зато описание истинности занебесной земли в'Федоне', не требующее никакой логической аргументации и поражающее своей категоричностью и аксиоматичностью, есть не что иное, как подлинный миф, так же как и загробные странствия Эра в'Государстве'. Но если многие привычные всем сюжеты Платона, основанные на поэтической выдумке, считать мифами, то, уж во всяком случае, таким общим, внешним и формальным подходом нельзя ограничиваться. Мы обязаны знать, что сам философ непосредственно или устами своих героев называет'мифом'и что он относит к'логосу'. Учитывая постоянную функцию действующих лиц диалогов называть совершенно точно свою беседу, рассказ, пояснение, развернутое сравнение, уподобление, пример'мифом'или'логосом', мы преодолеем обманчивое представление о том, что диалоги на политические темы должны a priori в изобилии содержать'логос'.
Конкретный анализ'Государства','Законов'и'Политики'доказывает обратное. Здесь, где читателя поражают десятки и сотни предписаний, указов, приказов, разъяснений на темы гражданской жизни, уголовного законодательства, государственной регламентации, буквально все пронизано ссылками на миф, который только иной раз соседствует с логосом, смыкается, сближается с ним и даже превращает логически сконструированную мысль в миф.
Что заставляет Платона уснащать эти, собственно говоря, политические трактаты указаниями на миф? Такого рода парадокс получает вполне понятное объяснение, если мы учтем утопические сюжеты этих диалогов. В каждом из них творится идеал – правителя, законодателя, общества. К этому идеалу стремится Платон, он его жаждет включить в жизнь, но пока лишь теоретически[325]. Платону, с его горячей убежденностью, совсем не требуется что то доказывать и кого то убеждать. Он давно убедил сам себя и теперь делает самые смелые утверждения, требует полного доверия, настоящей веры, то есть мысленно творит миф. Поэтому эти три важнейших сочинения Платона есть сами по себе подлинные мифологические конструкции. Это – абсолютная достоверность, подлинная вера, которая из сферы гипотетической переходит в сферу достоверного знания.
Платон, углубляясь во все, казалось бы, гипотетические и совершенно невообразимые построения, верит в них независимо от всякой аргументации, которая для него излишня, как она излишня для священного мифа. Утопия, к которой стремится Платон и которую он жаждет одеть в телесную материю жизни, уже живет в его мифе, ставшем для него реальной действительностью, не потеряв при этом богатства и разнообразия самого смелого воображения[326]
