A mon grand Ami Auguste Rodin[1]
Нам головы не довелось узнать, в которой яблоки глазные зрели, но торс, как канделябр, горит доселе накалом взгляда, убранного вспять, 5 вовнутрь. Иначе выпуклость груди не ослепляла нас своею мощью б, от бедер к центру не влеклась наощупь улыбка, чтоб к зачатию прийти. 9 Иначе им бы можно пренебречь — обрубком под крутым обвалом плеч: — он не мерцал бы шкурою звериной, 12 и не сиял сквозь все свои изломы звездою, высветив твои глубины до дна. Ты жить обязан по-иному. Горный ветер: не твое ль созданье легкая вещественность чела? Гладкий встречный ветер легких ланей, — ты ее лепил… Легла 5 ткань на неосознанные груди предвкушеньем бурных перемен, а она, — все знавшая в подспудье, платье выше подобрав колен, 9 пояс затянувши над чреслами, вдаль рванулась с нимфами и псами, на бегу наладив лук, 12 чтобы, гнев смирив, с горы спуститься к людям в дол, на помощь роженице, обезумевшей от мук. Когда в него стал воплощаться бог, он, красотою лебедя сраженный, испуганно в нем исчезал, смущенный, но был своим обманом взят врасплох, 5 чувств неизведанного бытия не испытавши второпях. Она же, его узнав сквозь видимость лебяжью, вся отворилась — не тая 9 того, как угасал ее испуг, как таяло ее сопротивленье. А бог, сломив преграду слабых рук, 12 в нее, уже послушную, проник. И тут познал он легкость оперенья, впрямь превратившись в лебедя в тот миг. Те — царившие — своим собратьям разрешали приближаться к трону, и каким-то странным восприятьем узнавали в них родных по статям, и Нептун с трезубцем, и тритоны, высоко взобравшись над водой, наблюдали сверху за игрой