- Это французская примета, наверное.
- Нет, итальянская, но я перенёс её и в Британию, вслед за отцом.
Сев, п-поцелуй меня, мне было без тебя так, словно из жизни изъяли квинтэссенцию.
Я зарываюсь в чёрные жёсткие кудри на затылке и притягиваю его, пока ещё сомкнутые, но не сжатые, губы к своему рту и целую, жаждая его сладости, языком пробегаюсь по безукоризненным зубам, выпиваю влагу его рта и посасываю язык, такой упругий, такой сладкий и желанный… Как бы я хотел, чтобы вот этим гибким языком он прошёлся по межъягодичной щели, поиграл бы с анусом, оказался бы внутри… но нет, мальчик не развращён до… такого… Чувствую, что моя плоть поднялась и трётся о шёлк белья, ещё, ещё, Блейз, ещё чуть-чуть, и я кончаю прямо себе на одежду… Нет, не прерывать этот страстный танец языков, несмотря ни на что… Мальчик, возлюбленный, что же ты делаешь со мной одними лишь поцелуями? Вот, я уже получил разрядку - не ты один теперь сможешь похвастаться, что кончаешь от поцелуя! Нет, я тоже теперь так сумел, теперь только я понимаю всю силу этой, казалось бы, невиннейших из ласк, так многократно и с усердием воспетой поэтами… «Я поцелуи не приму, что раздают по этикету», - помнится, пел я Хоуп, а потом и сам стал покрывать её лицо и тело неистовыми поцелуями, но ведь то была просто страсть… без любви… о, мой Блейз! Я стискиваю его в объятиях… Какое же счастье, что в моей жизни были Альвур, Гарри… но вот ещё одного имени я в свой разум не допускаю, ставя сильнейший блок… Прошло твоё время, так уступи свой путь иному, более… ласково и нежно любящему,более… чистому, как ни странно это звучит, ведь ты был девственником только де-юре, сколько же… грязи… да, грязи ты нафантазировал себе, а этот мальчик, отец двоих сыновей, пропадавший полтора года у маньяка, заведший себе после «слишком нормального» любовника, но при этом оставшийся безыскусным… вот это и есть истинная невинность, Рем…
- Ты что-то сказал? - волнуется Блейз, - о невинности и… Люпине.
- Я? Н-ничего я не говорил, а только думал, да, об испорченности Люпина.
-
- Я ничего не слышал, - кажется, убеждая самого себя, говорит Блейз.
- Да ты, ты и не мог ничего слышать - я думал! - взрываюсь я на ни в чём не повинного парня.
- Хорошо, ну не заводись - не люблю, когда на меня кричат, - болезненно морщится он.
- Я не прав с тобой, - это всё, что я могу выдавить из себя по отношению к тому, от коего поцелуя мне было… так хорошо.
-
Какое уж тут - хвастаться перед обруганным ни за что Блейзом, что я тоже смог кончить от поцелуя… всё лазилю под хвост - и вечер, и ужин - у меня не хватает сил признаться, что дело в раздражении на собственную вспыльчивость. Отчего я с Ремусом не был таким?! Отчего именно с этим влюблённым в меня по самую макушку молодым (ах, каким же молодым!) мужчиной, который и слова-то поперёк сказать не смеет! Ишь, «не люблю, когда на меня кричат» - и это с его-то страшным прошлым?! Ну наорал бы на меня, сделал бы хоть что-то в свою защиту, а то я чувствую себя тем маньяком-насильником, разве, что ног ему не ломаю!
Глава 18.
… Стол накрыт и уставлен множеством блюд - так было и в том доме, и в этом. И будет вновь.
Я подхожу к Блейзу, всё в той же, уже с засохшими пятнами и каплями, одежде и встаю перед ним на колено, целую ладонь и прикладываю к своей, холодной щеке, говоря твёрдо:
- Прости меня, возлюбленный Блейз за то, что вместо благодарности за твой чудесный поцелуй, - я торопливо расстёгиваю сюртук снизу, жалея, что не сделал этого раньше, но я так спешил… не передумать, - вот, смотри - я тоже сумел… благодаря тебе, - он смотрит то на размытые пятна, то мне в глаза, правда, тотчас отводя взгляд, - стесняется, - думаю я, но вслух доносятся слова, сказанные моим голосом. - я пришёл просить прощения у тебя, мой Блейз, за то, что после поцелуев… имел наглость накричать на тебя, ни в чём не повинного.
Всё, сказал, и… ничего страшного не случилось, кроме:
- О-о, Сев, умоляю, встань с колена, мне так неудобно.
- Сначала прости, - твёрдо.
- Да ты уж давно прощён, я привык…
- Блейз, ты… привык, что я не извиняюсь?
- В общем-то, да.
- Тогда почему ты, более чистокровный волшебник, чем я, терпишь такое надругательство над своей честью и,более того, над честью бесчисленного сонмища душ твоих предков? - искренне недоумеваю я.
- С предками я договорюсь там, в Посмертии, и уже скоро, - он поднимает ладонь, чтобы договорить, - а со своей честью у меня уже давно проблем нет… начиная с лорда Горта и мёсьё де Номилье, которые оба, правда, на свой собственный лад, использовали меня, а вот от тебя, лю-би-мый, получать окорбления дважды, нет, двунадесятеро тяжелее, чем от них обоих вкупе. Но ты… - он приподнимает мою голову за подбородок, - ты - горд, я никогда прежде не встречал мага, обуреваемого такой гордыней, как ты, потому и перестал ждать извинений - дела говорят вместо тебя, Северус Снейп! Быть может, с другими ты и вёл себя по-иному, но со мной, лишённым чести…
- Погоди, Блейз, не говори о себе дурно - ты не этого заслуживаешь, а Осанны небесной, ты - мученик, большая любовь доставалась тебе дважды - на заре и…
- Правильно говоришь, Северус, и на закате. Не нужно страшиться произносить это вслух, тогда и сама смерть не будет казаться столь страшной. Вот моя религия, из неё же не изыду. И мне по большей части всё равно, что… там - Чистилище с последующими Раем или Адом или нейтральное Посмертие, да и не в этом дело - страшен сам процесс умирания и качественный скачок - Смерть.
- Не бойся… так, Блейз.
- Я не боюсь. Ну, может чуть-чуть.
- Ты же знаешь, среди магов распространено поверие о призрачном Кинг-Кроссе…
- Я не верю в это, Сев. То же, во что я верю, я тебе уже описал, - говорит он печально.
- Это либо в христианского Бога, либо в Посмертие Великого Мерлина?
- Да, но склоняюсь к последнему - нам, волшебникам, невоцерковленнным практически на все сто процентов, - при этих словах я вспоминаю о виденной им в Междумирье и явно спешащей в Посмертие душу христианина во втором покоении, как раз рьяно веровавшего в маггловского Бога, Ареса Нотта, - грозит именно эта одинокая скука.
