мне легко, Анна, от тебя уезжать? Сердце-то — оно и у меня есть, хоть и не похоже на то, знаю.
Она внезапно, одним плавным, ласковым движением коснулась маленькой ладонью его груди.
— Слышу, бьется, — прошептала Анна. — Ну, ничего, Стефан, оно у тебя сильное, справится. На рассвете я тебя к фьорду провожу.
Он ничего не сказал, только умостил ее рядом и долго лежал просто так, вдыхая дымный аромат мягких волос.
Лодка зашуршала по камням, и она, потянувшись, сунула ему что-то в руку. «На корабле прочти», — попросила Анна. Степан кивнул, и увидел, как она стоит на берегу — маленькая, стройная, в темном, грубой шерсти плаще. Она не махала ему вслед, — просто стояла, глядя на блестящий, тихий простор воды.
Уже на палубе Ворон нащупал в кармане записку, и, развернув, прочел:
«Куда мне, неграмотной норвежке, сонеты на французском сочинять», — вспомнил он, и чуть слышно сказал: «Ох, Анна, Анна, за что ж ты меня так?».
Ворон свернул бумагу, и было хотел разорвать ее, но, помедлив, бережно положил обратно.
С востока дул устойчивый, ровный ветер, и он подумал, что вот бы — и весь путь так. «Дома надо чаще с мальчиками верховой ездой заниматься. И мишени велю поставить, — постреляем. Посижу еще с детьми, научу их по картам ориентироваться. И все — теперь подольше буду в семье, — хоть без моря мне не жизнь, но они-то, любимые мои, — на берегу».
— «И дитя еще новое, — подумал Степан и улыбнулся. «Интересно, кто. Хорошо бы дочка. Ну, или сын еще один — тоже хорошо»
— Хочу домой, — вдруг тихо проговорил Ворон, глядя на то, как тает в снежном, холодном тумане Берген. «Хочу домой».
Часть четырнадцатая
Лондон, январь 1578 года
Марфа отложила счетные книги и потерла поясницу.
— Маша, а ты корову не хочешь завести? — вдруг спросила женщина. «Дороговато нам молоко-то обходится, на пятерых детей».
Невестка оторвалась от пеленок, что она подрубала, и вздохнула: «А сено? Тут же не ферма, тут господский дом. И ставить ее некуда будет, не на конюшню же».
— Да, — согласилась Марфа, — ей тут и пастись негде. А жаль, так бы и масло свое сбивали, и сыр бы делали — ты ж говорила, что умеешь».
— Умею, — Маша вдруг отложила иголку и потерла руками опухшие, красные глаза. «Устала я что-то, так бы лечь и заснуть прямо сейчас. Еще у Лизы зубы опять режутся, ты хоть полночи с ней и сидела, а с утра она опять раскапризничалась».
— Я тебе скажу, — Марфа погрызла перо, — нам грех жаловаться. У нас пятеро на двоих, а некоторые одни с таким приплодом и ничего — справляются. Да и Тео уже большая девочка, помогает все же. А все равно, — вот так сидишь днями над всем этим, — она обвела рукой стол, где были разложены бумаги, — и даже прогуляться забываешь».
— Давай-ка, я отнесу, — она встала и подхватила стопку белья.
— Хоть по лестнице поднимусь, — Марфа поцеловала Машу в щеку. «А ты и так с детьми возилась, пока я спала. Посиди, отдохни».
Марфа зашла в опочивальни, и, что-то напевая, принялась убирать белье.
— Простое-то какое, — как всегда, хмыкнула она, рассматривая Машины рубашки — из гладкого, серого льна, сравнивая их со своими вещами, — тонкими, шелковыми.
Рука натолкнулась на что-то в глубине ящика. Марфа вытащила маленький томик, обернутый во что- то невесомое, белоснежное. Это была сорочка, — короткая, брюссельского кружева, с глубоким вырезом, — а книгой оказалось итальянское издание «Декамерона» Бокаччо.
— Пуритане, — усмехнулась Марфа. «Надо же, я и не знала, что Маша по-итальянски читает».
— Поехали вместе в Лондон, — Петя погладил по голове жену. Она зевнула и пристроилась удобнее у него на плече. Лиза сопела где-то между ними. Тео лежала на животе в высокой траве, и, болтая ногами, что-то писала, изредка кусая перо. Мальчишки убежали на реку.
— Тебе потом — в Дельфт, мне — в Брюссель, давай отдохнем перед работой, — он стал целовать Марфу, едва касаясь губами ее нежной шеи.
— Как? — смешливо спросила она.
— А вот приезжай завтра вечером в городской дом, — и узнаешь, как, — он осторожно передал ей Лизу и поднялся, сдерживая улыбку.
В опочивальне усадьбы Клюге ее ждало белое вино — ящик. «Пока не арестовали Симмонса, — сказал Петька лениво, — нам с тобой, дорогая, нельзя появляться вместе в городе. Так что придется посидеть тут — ну тебе, конечно».
— Посидеть? — она подняла брови. «И почему только мне?».
— Ну, не только посидеть, — он откинулся на подушки. «А тебе — потому что я с утра буду бегать на рынок за едой — чтобы ты могла позавтракать в постели. Вот, держи», — он достал что-то из-за спины и кинул ей.
Волна кружев накрыла ей руки, и Марфа тихо сказала: «Отвернись».
Потом Марфа покосилась на разорванную, валяющуюся на полу рубашку, и сказала одними губами: «Стоило надевать».
— Очень даже стоило, — Петька потянулся и вынул что-то из-под кровати. — Смотри.
Марфа ахнула.
— Их же все сожгли, оба тиража. Вероника мне показывала венецианское издание, подпольное. Но это же, — она кивнула на книгу, — настоящее?
— Самое что ни на есть, — ухмыльнулся Петька. — Хорошо иметь друга со связями в Коллегии Кардиналов. Я вообще эту книжку дону Хуану везу, но, думаю, он не обидится, если мы немного почитаем.
— Мне вот это нравится, — сказала Марфа, указывая на одну из гравюр.
— Да я уже понял, — Петя поцеловал ее и сказал: — Давай, послушай, в венецианском издании-то стихи с ошибками все же, не то, что в этом.