— Если я еще хоть раз ослушаюсь тебя, пусть случится со мной то же, что с этой шпилькой!
Сижэнь отобрала у него обломки шпильки и промолвила:
— Нечего было так рано вставать! А будешь ты меня слушаться или нет — дело твое, только зачем так бурно выражать свои чувства!
— Ты и не представляешь, как я волнуюсь! — вскричал Баоюй.
— А ты знаешь, что такое волнение? — произнесла с улыбкой Сижэнь. — Тогда подумай, что у меня на душе! Ну, ладно, иди умываться!
Оба встали и принялись за утренний туалет.
Вскоре после того, как Баоюй и Сижэнь поднялись наверх, вошла Дайюй. Не застав Баоюя, она подошла к столу и стала листать книгу за книгой. И когда открыла Чжуан-цзы[207], в глаза ей бросилась запись, накануне вечером сделанная Баоюем. Прочитав ее, Дайюй рассердилась, потом рассмеялась. Схватила кисть и приписала:
Окончив писать, Дайюй пошла навестить матушку Цзя, от нее направилась к госпоже Ван.
В это самое время заболела дочь Фэнцзе. В доме все переполошились, позвали доктора. Тот осмотрел девочку и сказал:
— Не стану скрывать, у вашей дочери оспа.
— Она выздоровеет? — в один голос спросили госпожа Ван и Фэнцзе.
— Болезнь серьезная, но протекает благополучно, и опасности нет. Срочно нужны шелковичные черви и хвост свиньи.
Фэнцзе тотчас же принялась хлопотать: подмела комнаты, совершила жертвоприношения богине оспы, строго запретила в доме жарить и парить, а также сделала другие необходимые распоряжения. Пинъэр велено было перенести постель и одежду Цзя Ляня к нему в кабинет на время, пока девочка болеет. Служанок задобрили красной материей на платья.
Прихожая была чисто убрана, в ней поселились два врача, которые ухаживали за девочкой. В течение двенадцати дней никому не разрешалось входить в дом.
Цзя Ляню волей-неволей пришлось жить в своем кабинете. Фэнцзе, Пинъэр и госпожа Ван ежедневно приносили жертвы богине.
Проспав без Фэнцзе две ночи, Цзя Лянь почувствовал, что ему невмоготу, и принялся размышлять, как удовлетворить свое желание.
Надо вам сказать, что во дворце Жунго жил бесшабашный пьяница повар по имени До Гуань. Тщедушный, трусливый и никчемный, он получил прозвище дурачок До. Года два назад родители нашли ему жену, и ей исполнилось сейчас двадцать лет. Не лишенная привлекательности, она отличалась легким поведением, или, как говорят, «любила срывать цветы и шевелить траву». Дурачок До смотрел на это сквозь пальцы — было бы только вино, закуски да деньги, остальное пустяки. Поэтому во дворцах Нинго и Жунго каждый, кому было не лень, спал с его женой, прозванной за это До Гунян — Общей барышней. О ней-то и вспомнил Цзя Лянь.
Говоря по правде, Цзя Ляня давно тянуло к этой женщине, но он не решался ее домогаться — боялся жены, да и перед слугами было стыдно. Общая барышня в свою очередь имела виды на Цзя Ляня и лишь ждала удобного случая для осуществления своих планов. Узнав, что Цзя Лянь переселился в кабинет, она, как бы от нечего делать, раза три-четыре забегала к нему.
Возбужденный до предела, Цзя Лянь напоминал голодную крысу. Теперь оставалось лишь подкупить кого-нибудь из доверенных слуг, чтобы устроил свидание. Такой сразу нашелся. Вдобавок у этого слуги была с женщиной давняя связь, поэтому стоило ему сказать слово, как все было улажено.
В тот вечер, едва минула вторая стража, а пьяный дурачок До завалился на кан и все в доме улеглись спать, Цзя Лянь тайком выскользнул из дома и побежал к месту свидания.
Увидев женщину, Цзя Лянь потерял над собой власть, без долгих разговоров и уверений в любви сбросил халат и принялся за дело.
Женщина эта обладала удивительной особенностью: стоило мужчине прикоснуться к ней, и тело ее становилось мягким и податливым, как вата; а медовыми речами и изощренностью движений она превосходила даже гетеру. И Цзя Лянь в миг блаженства сожалел лишь о том, что не может целиком раствориться в ней.
Между тем женщина нашептывала ему на ухо:
— Твоя дочь больна, в доме приносят жертвы богине, и тебе следовало бы денька на два поумерить свой пыл, не осквернять тело. Уходи!
Задыхаясь от страсти, Цзя Лянь отвечал:
— Какая там богиня! Ты — моя богиня!
Женщина между тем изощрялась все больше, да и Цзя Лянь старался показать, на что способен.
Когда все было окончено, они принялись клясться друг другу в любви и никак не могли расстаться. Так началась у них связь.
Двенадцать дней пролетели незаметно. Дацзе стала поправляться, и все приносили благодарственные жертвы Небу и предкам, воскуривали благовония, согласно данному обету, принимали поздравления, раздавали подарки. Цзя Ляню снова пришлось перебраться в спальню. Стоило ему встретиться с Фэнцзе, и он сразу понял, как верна пословица: «Старая жена после разлуки лучше новой». Незачем рассказывать, каким ласкам и наслаждениям предавались они в ту ночь.
На следующее утро, как только Фэнцзе отправилась к матушке Цзя, Пинъэр принялась убирать постель Цзя Ляня и вдруг заметила на подушке прядь черных волос. Она сразу смекнула, в чем дело, спрятала прядь в рукав и пошла к Цзя Ляню.
— Что это? — спросила она, показав волосы.
Смущенный Цзя Лянь бросился отнимать их, но Пинъэр попятилась к двери. Цзя Лянь настиг ее и повалил на кан.
— Эх ты, бессовестный! — засмеялась Пинъэр. — Ведь я их нарочно спрятала, чтобы никто не увидел, а ты на меня набросился! Вот погоди, жене пожалуюсь!
Цзя Лянь, смеясь, стал просить прощения:
— Извини, дорогая, погорячился!
В это время послышался голос Фэнцзе. Цзя Лянь понял, что отнять улику ему не удастся, но и отпускать Пинъэр нельзя, и торопливо прошептал:
— Милая, не рассказывай ей!
Только Пинъэр встала с кана, вошла Фэнцзе и приказала:
— Принеси шкатулку с образцами узоров, старая госпожа просит.
Служанка кивнула и принялась искать шкатулку.
— Ты все вещи из кабинета перенесла? — спросила ее Фэнцзе, заметив Цзя Ляня.
— Все, — ответила Пинъэр.
— Ничего не потерялось?
— Ничего. Я проверила.
— Может быть, нашла что-нибудь чужое? — поинтересовалась Фэнцзе.
— Нет. Откуда возьмется чужое?
— В последние дни трудно было следить за порядком в доме, — улыбнулась Фэнцзе. — Кто-нибудь из друзей мог забыть платок или кольцо.
Цзя Лянь, стоявший за спиной Фэнцзе, побледнел от волнения и бросал на Пинъэр умоляющие,
