Нужно было выиграть время. Вечером 25 марта, когда она ложилась в постель, складки брошенных на табурет чулок сложились в знакомое лицо. В отблесках свечи выделялись шишковатый лоб, полые орбиты косых, разного цвета глаз - пока еще, правда, незрячих, приплюснутый нос и огромная заячья губа. Ну, вылитый Угрон: Мари-Мадлен непроизвольно вскрикнула. Она встала, чтобы переложить чулки, но то было зловещее предзнаменование. Когда она попыталась забыться и уснуть, из глубин памяти всплыли некогда услышанные или прочитанные стихи:
Но их тут же захлестнуло волной сна, заволокло больше не подчинявшимися ей образами.
Утреннее небо 26 марта было абсолютно белым, в садах щелкали ножницы. Погода стояла еще холодная, но в лужах с таявшим кругами льдом отражались голые ветки, а в воздухе разносился запах рыхлой земли, обнажившегося перегноя. Заслышав дверной колокольчик, привратница поставила лейку, вытерла о фартук руки и побежала взглянуть в окошко. Она увидела капитана в сопровождении жандармов и человека в черном, которого приняла за аббата. Тот очень вежливо попросил о встрече с матерью- настоятельницей, но, едва открылась дверь, все они бесцеремонно ворвались внутрь.
Лувуа возложил это деликатное поручение на весьма осторожного, опытного капитана Дегре и велел поторопиться, если он хочет застать пташку в гнезде. Сразу по прибытии Дегре встретился с Декарьером - агентом французской полиции в Нидерландах и бывшим секретарем суперинтенданта Фуке[164], после чего оба направились к льежским властям. Дегре предъявил Совету шестидесяти королевское письмо и потребовал разрешения на законное проникновение в монастырский приют для ареста маркизы де Бренвилье. Бургомистры прочитали письмо и без малейших возражений предоставили Декарьеру карт-бланш, даже не осведомившись о причинах ареста, который Дегре решил поручить самому Декарьеру.
Мать-настоятельницу пришлось дожидаться, и она явилась, слегка шаркая ногами. Сухое, заскорузлое лицо с близко поставленными черными глазками, похожими на яблочные семечки. Известно ли преподобной матери, что мадам де Нувар - не кто иная, как маркиза де Бренвилье? Нет, настоятельница даже не слышала такой фамилии, так что эффекта неожиданности не получилось.
Они постучали в дверь маркизы.
Она обернулась, словно кошка в прыжке, и, увидев их, с громким криком опустилась на стул.
Так и сказала: не «погибла», а «проиграла»... Словно просто пошла не с той карты. «А, если б у меня были мои опалы - мои счастливые камешки!»
Ей сурово приказали сесть и приступили к обыску: рылись в ношеных рубашках, хранивших ее запах платьях, старых перчатках, еще сохранившихся веерах, открывали банки с румянами, нюхали полупустые флаконы духов, переворачивали домашние туфли и разлезшиеся нижние юбки. Под кроватью, рядом с ночным горшком, нашли лакированную шкатулочку с какими-то грошами и документами, один из которых назывался «Моя исповедь».
их!
Она прыгнула к Дегре и попыталась вырвать ларчик, но ее тут же схватили за руки толстые лапищи. Двое полицейских наложили на шкатулку двойную печать.
Маркиза отчаянно отбивалась, так что пришлось связать ей руки и донести до кареты, где от кожаной обивки исходил едкий запах пота. Почему нельзя, как в детстве, перегрызть веревки? Мари-
Мадлен вдруг вспомнила тот день, когда на мосту Пти-Пон арестовали самого Сент-Круа. Подле нее поставили чемодан и кошелек с несколькими пистолями: оторопев, она уставилась невидящим взором в одну точку. Ее убили, уничтожили, растоптали. Она же была почти уверена в своей безнаказанности. Почти... Но всегда слышала минорный отзвук, слабое эхо, ощущала смутную угрозу, которая порой забывалась, но никогда не покидала насовсем. Тайная агония тянулась так долго, однако теперь все стало явным.
Карета тронулась всего за час до передачи Льежа испанцам.
Они заехали в Маастрихт, чтобы подготовиться к путешествию, и Мари-Мадлен заперли в подвале ратуши - в камере с шершавым полом, отделенной от комнаты охраны решеткой. Мари-Мадлен беспробудно проспала больше двенадцати часов, после чего выпила целый кувшин воды. В ее жизни начинался новый период, и она уже разрабатывала план.
Среди солдат Мари-Мадлен приметила молодого парня по имени Антуан Барбье, не столь сурового и грубого, как его товарищи. Она подошла к решетке, прижалась лбом к железу и, обхватив пальцами прутья, тихонько подозвала Барбье. Вблизи он оказался не таким уж привлекательным и, возможно, скрывал свои настоящие мысли. Мари-Мадлен отогнала от себя неясное предчувствие - ту уверенность, что никогда нас не обманывает, хотя мы так часто ее подавляем.
Ее возмутил иронично-фамильярный тон, но парень уже спрятал под подкладку мундира протянутые пленницей деньги и письмо, в котором она умоляла Терию о помощи. Начальство сполна вознаградит Барбье за рвение, но почему бы не положить в карман еще и чаевые за гнусную двойную игру? С тех пор он старался завоевать доверие маркизы.
При скудном свете из подвального окна, в клоачно-клоповьем, смраде, она каждый день писала Терии, полагая, что на него можно рассчитывать. Конвой, сообщала Мари-Мадлен, состоит всего из восьми гвардейцев, которых могут обратить в бегство пятеро смельчаков. Если понадобится, Дегре и Декарьера она предлагала просто-напросто зарезать.
Тогда Мари-Мадлен написала скрипичному мастеру, что раз уж он не может ее освободить, пусть хотя бы отвяжет дышловых лошадей, нападет на карету и завладеет шкатулкой, ведь если не сжечь все ее содержимое (для этого достаточно поднести к ней зажженный трут), Мари-Мадлен грозит неминуемая гибель. Почему же Терия не отвечал?
На очереди была сестра Анна:
Это и немудрено, ведь Барбье передавал их все до одного Дегре.
Арест наделал много шума, и уже не надо было гадать на картах о предстоящей участи Мари- Мадлен. Изредка в Терии просыпалось желание послужить образцом для других: он добрался до Маастрихта и предложил охранникам тысячу с великими трудами собранных пистолей за то, что они позволят маркизе убежать. Деньги-то солдаты взяли, но жертву не отпустили. Лелея безумные надежды и терзаясь
