Значит, он все же вскрикнул.
– Да нет, тебе показалось, – сказал он намеренно негромко, надеясь, что его голос ничуть не дрогнул. – Ты купайся. Время у нас еще есть. Можешь не торопиться, детка.
В дверь постучали.
Николай Петрович вздрогнул.
Стук был условный, знакомый, и все-таки Николай Петрович вздрогнул.
– Ты, Гена?
– Я.
Николай Петрович облегченно вздохнул:
– Входи.
– Что у тебя?
– В баре Малинин поет. Я удобные места занял.
– Это ты молодец… – Николай Петрович неопределенно повел рукой: – А не душно там?
– В баре? – не понял Гена.
– Конечно. Где же еще?
Гена пожал сильными плечами:
– Терпимо. Там вентиляция.
– Ну, а чего ж… – вслух раздумывал Николай Петрович. – Какие наши проблемы?… Можно и в бар…
Но странная мысль мучила, не оставляла его:
– Машины хорошо закрепили?
– Коляка с Димой занимаются.
– Коляка ладно… А вот Дима… – Николай Петрович озабоченно нахмурил брови. – Ты, Гена, не заметил? Мне показалось, что Дима у нас сегодня какой-то не такой, а?
– Да ну, не заметил! Дурак не заметит. Я ведь предупреждал вас, Николай Петрович!
– Нюхает?
– Нюхает.
– Пьет?
– И это есть. Совсем дурак становится под этим делом.
– Зайчик, – снова выглянула из душевой Сонечка, в коротеньком халатике, ничего не скрывающем, порхнула к зеркалу: – Ты уходишь? Куда?
– Гляну на груз.
– Я скучаю, зайчик.
– Вернусь, поднимемся в «Тропикану».
– Я буду готова, зайчик.
– Спустимся на грузовую, – сказал Николай Петрович насторожившемуся Гене. – Что-то я не спокоен сегодня.
Коляку на грузовой они не нашли, но Дима сидел в «семерке».
Вид у Димы был отсутствующий.
Неизвестно, что он видел перед собой, но что-то такое видел – его зрачки то сужались, то расширялись, брови подрагивали, прыгала на щеке какая-то мышца. «Семерку», кстати, он так и не закрепил.
– Хорош, гусь! – покачал головой Николай Петрович. – Качнет судно сильней, так и поползет на «Икарус».
Гена хмуро кивнул.
Теперь-то уж точно сменю всех, окончательно решил Николай Петрович. Сплюснутое об стекло широкое лицо Валентина Кудимова, бывшего чемпиона, ныне покойника, все еще стояло перед ним.
Это Коляка, суетливый мудак, вызвал такие видения. Это Коляка, мудак поганый, накаркал. Какой-нибудь пьяный дурак притиснулся к стеклу, а я, конечно, увидел Кудимова. Нервы сдают. Отдохнуть надо. Вернусь, сдам начальству «мерседес» и улечу. Отдохнуть. Хорошенько отдохнуть. От души. И подальше куда- нибудь, где не наткнешься на знакомые рожи. Может, в Анталию. Или на Кипр. Или в Таиланд, пошляться по борделям. Куда угодно, только подальше от осточертевших поганых рож. Может, вообще умотаю куда-нибудь на Мальдивы или Багамы, чтобы никого вокруг не видеть, кроме дикарей и баб…
За «Икарусом», закрепленным у борта, что-то звякнуло.
– Там!..
– Что там, Николай Петрович? – удивился Гена.
– Вот я и хочу знать, что там? – прошипел Николай Петрович. – Не слышал разве?
– Ну?…
– Не нукай! – Николай Петрович в бешенстве дернул Гену за рукав. – Прячется там кто-то за «Икарусом». Как пить дать, прячется! Может, заглядывает в наш «мерседес».
– Да ну! – пренебрежительно отозвался Гена. – Если и заглядывает, то ничего не увидит? Стекла-то тонированные… И занавески…
– Заткнись! Всем головы поотрываю!
– Николай Петрович…
– Тише… Вот, слышал?… Он это!..
– Кто он, Николай Петрович?
– Бык!
– Бык? – тупо повторил Гена.
– Бык! Бык! – до Николая Петровича кое-что дошло. – Помнишь, в баре? Мужик, который опозорил тебя… Я все еще смотрел, что-то знакомое… Весь такой здоровый, в маске…
Как ни странно, Николаю Петровичу вдруг стало легче.
Он не верил в привидения и в призраки. Больше того, он хорошо знал, как следует бороться с привидениями и с призраками. А еще лучше он знал, как надо бороться с живыми людьми. Борьба с живыми людьми – это и было всю жизнь его основной профессией.
Вспомнил слова Коляки.
«Под самый вечер… Ну, в день отъезда… Игорек забежал, фонарь под глазом…»
Как могло случиться, что Игорек вырвался из преисподней Виктора Сергеевича? Как мог вырваться на волю бык? Их обоих должны были закатать в печь, а они, видите ли, каким-то чудесным образом выскочили.
Могли выскочить?
Да нет. В том-то и дело.
Тогда почему – Игорек?
Почему – бык?…
Ну, предположим на минуту, что вырвались бык и Игорек. Принципиально не могли вырваться из рук Виктора Сергеевича, но вырвались. Предположим, чудо им помогло. Ладно, пусть чудо… Даже в таком варианте возникает вполне резонный вопрос: а как бык мог оказаться на пароме? Для этого нужны, как минимум, загранпаспорт, виза, валюта. Вырвавшийся из крематория человек вряд ли может добыть все это за несколько часов. За те несколько часов, которые оставались до отхода парома… Может, за спиной Кудимова кто-то стоит?… Не верится… Но как он все-таки попал на паром?… А главное, как вырвался из крематория? Не мог он купить Виктора Сергеевича. Нет у Кудимова ничего такого, на что бы мог клюнуть Виктор Сергеевич. И добраться до Виктора Сергеевича Кудимов не мог. Ну, никак не мог! Руки связаны, ноги связаны… А у Игорька еще и пасть была заткнута…
Нет, ничего не понимаю… Не могу понять…Документы и визу за пару часов до отхода парома добыть ни за какие деньги нельзя.
– Николай Петрович… – позвал Гена.
– Слышу, слышу… – негромко отозвался Николай Петрович. – Застоялись вы все у меня. И ты, Гена, застоялся. Какому-то пидору позволил уложить твою руку на стойку. Значит, пора тебе размяться…
Николай Петрович наклонился и поманил Гену пальцем:
– Видишь?… Вон ноги проглядывают под автобусом?… Большой размер, правда?… Вот пойди и выясни, чьи это ноги? Почему там человек прячется? Пойди и приведи этого смельчака сюда. Что он делал возле нашего «мерседеса»? Выдерни его оттуда. Будет упираться, выдерни с мясом. Выдерни и покажи мне. А потом за борт скотину. А с Димой попозже я разберусь сам.
Гена выхватил из кармана нож.
Щелкнула пружина, выбрасывая лезвие.
– Правильно, – кивнул Николай Петрович. – Пусть знает, козел, как обижать Гену. И не страшись. Будет упираться, бей. Я же чувствую, всей шкурой чувствую, заглядывал он в «мерседес». Сделай его, Гена. Если даже тебя возьмут, я тебя уже через неделю вытащу из любой дыры. Ты мое слово знаешь. Ты у меня не только не пойдешь под суд, ты у меня еще орден схлопочешь, Гена.
И, выругавшись, тяжело вышел, лязгнув на прощанье тяжелой металлической судовой дверью.
В баре сейчас Малинин.
В баре сейчас женщины и мужчины. В баре сейчас гвалт и веселье. Прощальная ночь, как иначе? Естественно, никому нет никакого дела до того, что творится на грузовой палубе.
Влип!
Вот теперь точно влип!