они… — От ярости мама проглотила язык и вытерла глаза салфеткой. — У этой женщины нет сердца. Нет сердца! И подумать только, что они втянули Луизу во все это! А еще мировая судья! Казалось бы, мировые судьи должны различать добро и зло. Кто, как не они? Мне ужасно хочется отправиться к ним и привезти его сюда.
— Все не так просто, мама.
— Нет. Вовсе нет. Он уязвим, и она не вправе даже помышлять об этом. Я в шоке. Бедный парень, бедный парень! — Она встала из-за стола и, забрав остатки курицы, широким шагом вышла из кухни.
Луиза наблюдала за ней не без удивления. Мама никогда не злилась. Кажется, она не повышала голоса с 1933 года.
Папа покачал головой, явно размышляя о чем-то другом:
— Я тут подумал… Теперь понятно, почему не видно мистера Трейнора. А я все гадал, куда он подевался. Решил, они поехали всей семьей отдыхать.
— Они… они уехали?
— Я не видел его последние два дня.
Лу осела на стуле.
— Вот дерьмо, — не сдержалась я и закрыла Томасу уши руками.
— Это завтра.
Лу посмотрела на меня, и я подняла взгляд на календарь на стене.
— Тринадцатое августа. Это завтра.
Лу ничего не делала в тот последний день. Она встала раньше меня и смотрела в кухонное окно. Шел дождь, затем прояснилось, затем снова пошел дождь. Она лежала на диване с дедушкой, пила чай, приготовленный мамой, и каждые полчаса я наблюдала, как она молча бросает взгляд на часы на каминной полке. Ужасное зрелище. Мы с Томасом отправились купаться, и я попыталась уговорить ее присоединиться к нам. Я сказала, что мама присмотрит за ребенком, если мы потом пройдемся по магазинам. Я предложила сходить вдвоем в паб, но Лу отказалась и от этого.
— Что, если я ошиблась, Трина? — спросила она так тихо, что расслышала только я.
Я взглянула на дедушку, но он не отрывал глаз от скачек. По-моему, папа до сих пор тайком делал за него двойные ставки, хотя уверял маму, что нет.
— В смысле?
— А если мне следовало поехать с ним?
— Но… ты сказала, что не можешь.
Небо было серым. Сестра смотрела на унылый пейзаж сквозь безукоризненно чистые окна.
— Да, сказала. Но мне невыносимо не знать, что происходит! — Ее лицо сморщилось. — Невыносимо не знать, что он чувствует. Невыносимо, что я даже не смогу попрощаться.
— Так лети! Ты еще можешь успеть на рейс!
— Слишком поздно. — Она закрыла глаза. — Я не успею. Осталось всего два часа… до окончания процедур. Я проверила. По Интернету. — (Я ждала.) — Они не… делают… этого… после половины шестого, — изумленно покачала головой Лу. — Как-то связано со швейцарскими чиновниками, которые должны присутствовать. Им не нравится… удостоверять… что-либо в нерабочее время.
Я едва не засмеялась. Но я не знала, что ей сказать. Я не могла представить, каково ждать и знать, что сейчас происходит где-то далеко. Я никогда не любила мужчину, как она, по-видимому, любила Уилла. Конечно, мужчины мне нравились, я их хотела, но иногда казалось, что во мне не хватает какой-то микросхемы чувствительности. Я не могла представить, как оплакиваю кого-либо из них. Единственный эквивалент, который я смогла изобрести, — Томас, ожидающий смерти в чужой стране, и едва эта
