Глава 28. Быть собой
«Я бы предпочла сожалеть о том, что не сделала то,
что советовали мне люди, чем жалеть о том, что велело мое сердце,
и думать, какой была бы моя жизнь, если бы я просто была самой собой».
Бриттани Рене
Эдвард Каллен
Я сидел в огромном черном кожаном кресле в офисе отца, стараясь выглядеть невозмутимо, и устало сполз по сидению вниз. Но внутри меня был абсолютный беспорядок, я боялся, что это дерьмо сейчас испортит все хорошее. Не было ни единого гребаного шанса, что он знал о поцелуе, он был в Чикаго и сейчас не выезжал в город с нашими гостями-мафиози, чтобы послушать сплетни. Люди в Форксе совсем не порадуются таким гостям, и это лишь подкинет дров в их болтовню о том, что мой отец имеет отношение к организованной преступности. Но каким бы бредовым все это дерьмо ни было, внутренне я все равно боялся и содрогался. Я не имел ни малейшего понятия, что, черт возьми, я буду делать, если он вспылит и потребует рассказать, что за хрень творится между Изабеллой и мной. Я не смогу ему солгать. Черт, мой отец был проклятым ходячим детектором лжи, когда это касалось меня. Откровенно говоря, я был чертовски хорошим лжецом, но мой отец знал, как вытянуть из меня все это дерьмо. Он использовал два приема – или он был крайне терпеливым и говорил о всякой ерунде, пока ты не заканчивал тем, что признавался во всем дерьме, даже не осознавая этого, или он просто хватал тебя и начинал выпытывать все, пока не пробивал броню и не доводил до паники. Со мной он обычно использовал второй прием, не давая мне времени, достаточного, чтобы обыграть свою ложь. Черт, я, наверное, начинал заикаться, как это бывало в детстве, и он раскалывал меня.
Я нетерпеливо вцепился пальцами в подлокотники кресла, желая скорее разобраться с этим дерьмом, и пытаясь понять, что, к черту, было не так с Изабеллой. Она была расстроенной, когда на кухне я увидел ее лицо. Боже, мой отец уже расспросил ее обо всем? Из-за этого она была какая-то не такая? Если так и было, то сейчас попытки лгать становились пустой тратой времени. Он уже выбил из нее признание, она ведь не знала, каким он может быть, когда выпытывает информацию. Ты выложишь ему все дерьмо и даже не поймешь этого. Господи, я очень надеюсь, что он ее не допрашивал.
Дверь позади меня открылась, и я немного утихомирил свою дрожь, зная, что он заметит это и поймет, что у меня мандраж. Он тихо закрыл дверь и прошел к своему столу, садясь за него. Я взглянул на него и увидел, что он на меня даже и не смотрел, но на его лице все еще присутствовало то расстроенное выражение. Он сразу открыл ноутбук и включил его, еле слышно вздыхая.
Он ничего мне не говорил, даже спустя минуту не осознав, что я сидел перед ним, поэтому мое нетерпение росло. В присутствии моего отца тишина иногда хуже криков. Тишина означала, что он что-то обдумывает, что сейчас его беспокоит какое-то дерьмо. Он любил анализировать, был аналитиком и всегда все обдумывал, и это дерьмо было крайне опасным, потому что иногда он приходил к кошмарным, жестоким выводам, которые рождались у него в голове. Он, черт возьми, скорее всего, размышлял, как бы получше подвесить меня на дерево за яйца, разбираясь со сложной математической проблемой, насколько толстым
