Успокоение, которое мои объятия оказывали на Изабеллу, было полностью уничтожено, когда до нее дошли эти слова. Она вся напряглась, ее тело стало таким чертовски жестким, что казалось, она была сделана из камня. Я быстро выпрямился, раздраженный, а Изабелла попыталась встать с моих колен. Я крепко держал ее, все также обнимая руками за талию, не желая, чтобы слова Розали заставили ее сбежать от меня. Я, блядь, любил ее, и она должна была знать это, и не могла позволять такой дряни как Розали Лилиан Хейл испортить все таким вот дерьмом.
Изабелла вцепилась в захват из моих рук и попыталась разорвать его, а я заколебался, не желая, чтобы она, мать твою, вставала. – Пожалуйста, отпусти меня, Эдвард, – очень тихо сказала она через секунду. Ее голос дрожал, и я застонал, зная, что я, черт возьми, не мог удерживать ее против воли. Я убрал руки, и она быстро вскочила, практически выбежав из комнаты. Я застонал и пробежался рукой по волосам, глядя на Розали, недовольный тем, что она, блядь, сказала все это дерьмо в присутствии Изабеллы. Мои руки дрожали, а гребаное терпение иссякало, когда я слушал шаги Изабеллы на ступеньках, пока она быстро поднималась по ним.
Розали просто смотрела на меня, и выглядела, черт возьми, почти самодовольной, и никто, блядь, ничего ей не сказал, потому что, конечно, никто и никогда, мать вашу, не выговаривал Розали за то, что она сука, но на этот раз она зашла охеренно далеко, огорчив мою девушку. Я рявкнул: – Ты такая гребаная сука, ты это знаешь? Ты можешь говорить мне все дерьмо, которое считаешь нужным, я, твою мать, могу его выслушать и вернуть обратно, но ты не имеешь никакого сраного права вытворять то, что ты только что исполнила. Проклятье, ты отлично знаешь, ведь я совсем этого не скрываю, что чувствую к ней нечто особенное, но тем не менее ты сидишь и изрыгаешь эту херню, и пытаешься заставить ее думать, что я – лишь ее гребаная ошибка. Это, блядь, неправильно! Она не такая, как мы, Розали, и ты не можешь, мать твою, так с ней поступать, и если ты не способна уважать ее и относиться к ней со сраной общепринятой вежливостью в ее собственном гребаном доме, тогда, может быть, тебе, сука, не стоит тут появляться, – выплюнул я, глядя на нее. Ее глаза незначительно расширились, полагаю, от удивления, что я наорал на нее, и она перевела взгляд на своего парня. Он смотрел прямо перед собой, выглядев при этом глубоко погруженным в свои мысли, и лишь через секунду повернулся, чтобы посмотреть на нее.
– Ты должна пойти и извиниться, Роуз, – сказал он, наконец. Она выглядела шокированной и уставилась на Эммета с недоверием. Он увидел выражение ее лица и покачал головой, вздохнув: – Эдвард прав, и ты знаешь, что я, черт возьми, люблю тебя, детка, и люблю твой острый язычок, но когда речь идет об этой девушке, ты не можешь сказать вот такое дерьмо и ждать, что оно не отскочит от нее к тебе обратно. Она и так имеет дело с достаточным количеством всякой херни, и не нуждается в людях, которые вдалбливают ей в голову идеи, способные разрушить и ту единственную – пусть и лишь наполовину достойную – вещь, которая у нее есть. Эдвард может иметь темное прошлое, но даже ты должна признать, что он чертовски изменился ради нее.
Роуз с минуту в полном шоке смотрела на Эммета, явно застигнутая врасплох тем, что он хоть в чем-то выступил против нее. Эммет всегда вставал на ее сторону, спуская все ей с рук, и никогда не использовал словечек типа «дерьмо» в обращении к ней. Через некоторое время она поняла, что он сказал все это на полном серьезе, и повернула голову ко мне, слегка прищурившись и нахмурившись. Я был мудаком, а потому усмехнулся ей и злорадствовал, всем своим видом говоря: ты чертовски права в том, что сказала, а я прав в этом. Она закатила глаза и, взбесившись, подскочила и бросилась вон из комнаты, топая так, что звук ее высоких каблуков громким эхом раздавался по всему первому этажу. Я вздохнул и покачал головой, услышав, что она начала подниматься по лестнице, и обратился к Эмметту:
– Ей бы лучше быть чертовски милой с Беллой, – сказал я серьезно. Эмметт кивнул.
– Она будет. Она может быть жесткой, но ты знаешь, Роуз вовсе не плохой человек, – сказал он, и в его голосе прозвучало раскаяние. Я провел рукой по волосам и кивнул, вздыхая.
Мы все сидели, сохраняя гребаное неловкое молчание, и никто из нас не знал, что, блядь, сказать. Я беспокоился о том, что за херню вкручивала Розали Изабелле наверху, а остальные выглядели, черт возьми, смущенными из-за того, что случилось, и обеспокоенными тем, из-за чего это могло произойти.
– Я плохой друг, – сказала Элис после короткой паузы. Я поднял глаза и увидел, что она
