В этой фразе был двойной смысл? Что он пытался сказать мне, говоря, что я должен быть гребаным мужчиной? И почему он говорил с Изабеллой, а не со мной? Он что, сидел и ждал, пока у меня вырастут яйца, и я стану настоящим мужиком, чтобы во всем признаться? Или я становлюсь гребаным параноиком?
Все это глупости. Я люблю ее, и ничто это не изменит.
Он может орать и говорить мне, что я тупой болван, может засунуть этот пистолет мне в глотку и даже нажать на паршивый курок – это ни к чему не приведет. Я буду любить ее до того дня, когда мое сердце остановится.
Поэтому пошло оно все… Она того стоила!
– Ты знаешь, я так не могу, – тихо сказал я, пытаясь контролировать тон, чтобы не показать, как я нервничаю, даже если он это ощущает. – Все не так, я не собираюсь специально выставлять это напоказ. Это последнее, чего я хочу. Просто…
Он молчал, тишина еще больше давила мне на нервы. Я слегка повернул голову к нему, не в силах терпеть это дальше, и увидел, что он пристально на меня смотрит. Наши взгляды встретились, и он слегка кивнул, но по-прежнему не раскрывал рта. Я подождал секунду, вторую, а потом покачал головой.
– Я знаю, что у тебя есть свое охренительное мнение об этой ситуации, не надо держать его в себе. Давай, говори. Выплесни это и скажи, какой я сраный идиот, как я совершаю самую большую ошибку в жизни. Скажи мне, какое долбаное отвращение ты чувствуешь к тому, что я твой сын, и что я упал так низко, что влюбился в гребаную ра… – я оборвал мысль на полуслове, неспособный закончить. – Иисусе, я даже не могу выговорить это хреновое слово! – сорвался я.
Развернувшись к мишени, я поднял пистолет и импульсивно выпустил оставшиеся пули, руки дрожали от гнева, я закипал. Я точно знал: он этого и хотел, он всегда доводил меня, и я снова играл ему на руку, но не мог с этим справиться.
Он молчал пару секунд, а потом вздохнул.
– Рабыня.
Я оглянулся на него, прищуриваясь, когда он безразлично произнес это слово, мой гнев возрос.
– Говоришь ты это или нет – ничего не меняется. Это просто слово.
– Она говорит то же самое, – сказал я, вспоминая ее слова, когда сюда приезжала организация из Чикаго.
Отец кивнул.
– Значит, ты думаешь, что любишь ее? – тихо спросил он, осматривая мишени.
Я сухо засмеялся, покачивая головой.
– Тут не нужно думать. Я знаю, что люблю ее, – сказал я.
Он опять кивнул и продолжил разглядывать стрельбище. Я стоял на месте и наблюдал за ним, каждая секунда усугубляла мое волнение. Его молчание никогда не означало что-то хорошее – оно значило, что он что-то обдумывает, а его мысли могут быть охеренно пугающими.
– Это все, что ты должен сказать? – сорвался я через минуту, мой гнев закипел. – Я сказал, что, блядь, смогу с этим справиться. Скажи мне, что мы не можем быть вместе. Скажи, что это невозможно, что это неправильно, что это никогда, нахер, не сработает, потому что люди, подобные ей и мне, не могут быть вместе. Скажи, что она недостаточно хороша для меня, что она ниже нас, что она, блядь, ни черта не стоит и ничего не значит.
Он повернул ко мне голову, вопросительно приподнимая брови.
– А ты это хочешь услышать? Ты хочешь услышать от меня, что тебе нельзя быть с ней?
Я прищурился.
– Нет, – резко сказал я.
Он кивнул и снова отвернулся.
– Знаешь, я ничего не имею против нее лично, – начал он, резко обрывая фразу и вздыхая. Он поднял руку и сжал переносицу, еле слышно прошептав: «Cazzo» ( ругательство, эквивалент «блядь» / «дерьмо»). – Изабелла Свон не сделала ничего, чтобы заслужить мою ненависть.
