удалось выкинуть из головы, но не чертов чип GPS. Он действовал мне на нервы, я знал, что его можно выследить в любое время, и не было никакой возможности сбежать в случае необходимости. Я никак не мог допустить, чтобы эта дрянь продолжалась, потому что как защитник я чувствовал, что ей это необходимо, как вариант – на всякий пожарный.
Независимо от того, что сказала Изабелла, и каким бы невозмутимым ни казался в последнее время отец, не влезая между нами, я, блядь, не был глуп, и знал, что это все еще возможно, и вдруг мы должны будем бежать в ближайшие дни. Остальное дерьмо, вроде анализа ДНК, и почему он, нахрен, скрывал от меня, что я уже встречал Изабеллу раньше, может подождать, но не этот чертов чип GPS. От этой хрени нужно избавиться. Я размышлял о том, чтобы отвезти ее туда, где его удалят, но я не знал, кто, мать его, возьмется, сможет ли сделать это, и не назадает ли вопросов. Это непростая процедура – пришлось бы изымать вживленное в тело и сделать это, не спрашивая, почему ей вставили этот сраный GPS, когда они, на самом деле, были запрещены к использованию на людях.
Также я должен был провернуть все так, чтобы мой отец не узнал, и получить согласие Изабеллы на это дерьмо, после того, как скажу ей, что процесс извлечения не будет очень легким. И это не говоря уже о том, что она, черт возьми, даже не существует – у нее нет абсолютно никаких документов, подтверждающих ее рождение или существование, и также я не знаю ни одного чертова врача, кто когда-либо осматривал ее, и, разумеется, не мог подключить к выяснению этого отцовские связи. Но, несмотря на это, чип нужно изымать, и я, по крайней мере, был полон решимости найти способ решения всех проблем.
Я не говорил, что остальное дерьмо больше меня не беспокоило, потому что это было не так. Оно постоянно присутствовало на задворках моих мыслей, мое любопытство просыпалось время от времени. Много гадостей отец сказал мне в тот день, когда мы пошли на стрельбище, задев меня за живое, половину из его слов я не совсем понял… особенно часть, касающуюся моей матери. Меня по-прежнему беспокоил тот момент, когда он намекнул, что она не была такой дьявольски хорошей и чистой, какой я ее помнил, и я хотел знать, что, нахрен, он имел в виду, говоря, что в ее смерти не было его вины. Чем больше я думал об этом, тем больше мне казалось, что он пытается доказать, что маму убили из-за нее самой, и это раздражало меня. Да, со временем я стал думать, что даже если она натворила что-то, чего не должна была делать, и это привлекло к ней нежелательное внимание со стороны плохих людей, – то, что она была убита, уже оправдывало ее, поэтому, в любом случае, я не мог заставить себя винить ее.
Но, тем не менее, мне было любопытно, кого, черт возьми, мой отец считал виновным в этом, если не себя самого? Неужели он винил маму? Не потому ли он намекал, что она не была такой уж хорошей, какой я, блядь, ее помнил? И когда он вышел из машины и сказал мне, что, если я не прекращу совать нос в чужие дела, то он потеряет меня, так же, как он потерял ее… тем самым он подтверждал, что мама все-таки сунулась не в своем дело? Что за хрень она пыталась выяснить? Она ненавидела отцовский бизнес, она бы не позволила втянуть себя в эту грязь, если только не чувствовала, что у нее не было выбора. Итак, что бы это могло быть, если оно вообще было?
Я действительно хотел бы знать и теперь более чем когда-либо, почему, блядь, она была убита. Но я пытался задвинуть этот бред как можно дальше и не позволять своему любопытству взять надо мной верх, потому что, если в данный момент мой отец был предельно вежлив, я вовсе не хотел шнырять вокруг него и разворошить чертов муравейник.
Еще меня беспокоило то, как, блин, мой отец узнал то дерьмо, которое ему известно? Вещи, которые он говорил об Изабелле – что она нуждается в поддержке, и что ее нужно постепенно выводить в реальный мир, были, черт возьми, очень правильными, но как он, блядь, пришел к этому? Я даже не думал об этой лабуде, но он, казалось, просто знал, что нужно сделать, как будто это была его вторая натура, или он уже имел подобный опыт, но в этом не было смысла. Более того, почему его это вообще, нахрен, волновало? За каким дьяволом он на самом деле купил Изабеллу? Потому что сейчас было довольно очевидно, что она не просто гребаная маленькая рабыня, вовсе нет, раз уж он все это время позволял мне быть с ней и даже пытался помочь ей соответствовать нашему определению слова «нормальный».
Я делал все возможное, чтобы помочь ей, весь последний месяц или около того, и каждый день становилось все яснее, что мой отец был совершенно прав. Мой мир, блядь, сожрет ее заживо, если
