вытолкнуть ее туда без подготовки. Я много разговаривал с Элис на протяжении нескольких недель, и она помогла мне, даже не подозревая, подкинув идею о том, как, черт побери, заставить Изабеллу открыться и привыкнуть к реальному миру. Временами это было чертовски жестоко, потому что я знал, что дал согласие на дерьмо, которое будет для нее немного некомфортным, но я сделал это, потому что ей было нужно, чтобы это произошло. Она была к этому готова. Ей нужно было найти в себе крупицу независимости и не очень на меня полагаться, и, черт, я, конечно, хотел, чтобы она опиралась на меня, но я же не дурак. Я способен понять, что не смогу всегда быть рядом с ней. Ей придется научиться самостоятельно стоять на ногах, неважно, как тяжело будет учение.
Поездка в спа-салон являлась одним из показательных примеров, которыми я пытался помочь ей проявить чуть-чуть независимости и узнать, что такое нормальная жизнь. Элис пришла ко мне за несколько дней и спросила, что я думаю о том, чтобы они взяли ее с собой, и я сначала не решался, но потом понял, что это может стать проверкой, чтобы посмотреть, как она справится без меня. Это ерунда была трудной – мне казалось, что я бросил ее на съедение волкам, и я ничего не хотел сильнее, чем усадить ее рядом с собой и объяснить все это дерьмо, то самое, которое должно произойти, но я промолчал, потому что ей необходимо, черт побери, научиться задавать вопросы, если она чего-то не знает. И когда Элис сказала ей, что они едут в салон, а Изабелла лишь автоматически сказала «хорошо», дала свой долбаный стандартный ответ, который я ненавидел, потому что никогда не узнаешь, что она действительно чувствовала, это сразу же огорчило меня, и я хотел сказать ей, что она вовсе не обязана ехать. Но я снова смолчал и лишь дал этим сучкам еле заметное предупреждение, чтобы вернули ее нетронутой, надеясь на лучшее.
Они, конечно, ни хрена не послушались, и в результате сделали ей восковую эпиляцию. Поначалу я расстроился, потому что Изабелла была хороша такой, какой была, и я расстроился даже еще больше, когда они сказали мне, что она делала это дерьмо наедине с каким-то сраным мужиком. Мне не было никакого дела, был ли он геем или нет, эти сучки должны были знать, что не стоило заставлять ее делать это фуфло, не только из-за меня, но и из-за нее самой. Она может улыбнуться и сказать, что все прекрасно, что она хочет этого, но я знаю свою девочку. Я знал, что это дерьмо неприятно для нее, особенно учитывая ее страх быть изнасилованной. Я не говорил Роуз и Элис, что она так боялась быть изнасилованной, потому что чувствовал, что не имею права посвящать чужих людей в самые потаенные страхи Изабеллы. Но все же, они должны были бы немного подумать об этом.
Я не отрицаю, что мне пришлось бороться с глупой ревностью из-за того, что какой-то мужик видел ее интимную зону и прикасался к моей девочке. И да, я ревновал ее, я не мог удержаться. И тот факт, что мне было всего лишь, мать вашу, семнадцать лет, и во мне до сих пор играли гормоны, стал одной из тех причин, что привели меня в эту гребаную ванную, где находилась она, когда я услышал, что она моется. Разумеется, я хотел проверить ее, потому что я был чертовски озабочен тем, как она себя чувствует и как справляется со всем этим. Но после того как я узнал, что с ней все в порядке, и увидел ее обнаженную красоту, я, блядь, не смог сдержаться. Я должен был дотронуться до нее, я должен был, черт возьми, почувствовать ее. Так я и сделал, и будь я проклят, если когда-нибудь застану ее с вибратором – это станет самой горячей хреновиной, которую я когда-либо видел.
Меня реально искушало желание проникнуть им в нее, увидеть, как она станет реагировать на ощущение его внутри себя, потому что он был, блядь, намного меньше меня, но я сдержался. Она, должно быть, чувствовала себя немного странно из-за того, что какой-то ублюдок пробрался к ней в душ, так что последнее, что ей было нужно – это моя задница с переизбытком гормонов и желанием лишить ее невинности пластмассовой игрушкой, чтобы добавить еще больше дискомфорта. Кроме того, мне хотелось, чтобы первое проникновение было исключительно моим. Было нечто охренительно эротичное в том, чтобы стать первым, кто когда-либо на самом деле окажется внутри нее.
Я сказал ей, что хочу ее, и действительно хотел, и сейчас она расспрашивала меня об этом – я знал, что уже мог бы поиметь ее. Она бы позволила мне, а я не знал, была ли она по-настоящему готова или же просто соглашалась, потому что знала, что я хотел этого, вопреки тому, что было еще не время. Дело не только в том, что вдруг сработала моя неуверенность и пробудила во мне желание обладать, просто у нее был странный день, а я напился. Я мог прикоснуться к ней, но не хотел лишать ее девственности после того,
