Эдвард Каллен
События дня происходили с ног на голову. Поначалу я хотел во всем обвинить братьев и их подружек, но, подумав, я все таки пришел к выводу, что во всем был виноват только я.
Я попробовал проигнорировать, забыть слова Джаспера. Его фраза, сказанная мне перед тем, как он ушел, была такой простой и незамысловатой, но она сильно зацепила меня. Я был потрясен, у него хватило нервов и храбрости сказать мне ЭТО прямо в лицо. Ведь они все знали, насколько я темпераментный и как сильно меня затронет упоминание о ней.
«Если бы мама могла видеть тебя сейчас…»
Я точно знал, что она бы была недовольна мной, а точнее, она бы испытывала отвращение ко мне. Она всегда старалась, чтобы папа не добрался до наших умов. Она воспитывала нас в любви, воспитывала так, чтобы мы могли стать настоящими людьми, чтобы мы уважали и ценили женщин. А я вел себя неправильно во всем этом. Я был очень импульсивен и груб.
Но ведь так было не всегда. Когда я был младше, я был полной противоположностью себя нынешнего. Я ценил ласку, любовь и нежность. Я хотел, чтобы эти чувства всегда присутствовали в моей жизни.
Я помню, как однажды, мне тогда было чуть больше шести, Эммет узнал от своих друзей слово «сука». Он подумал, что будет забавно прийти домой и рассказать это доверчивому и легковосприимчивому Эдварду. А я доверял Эммету полностью. Я был хилый и невзрачный. Эммета я воспринимал не только, как старшего брата, но и как своего защитника. Так вот, когда он попросил меня пойти на кухню, где в тот момент была мама, и сказать ей «сука», я, не раздумывая, поспешил сделать это.
Конечно, я помню ее крик, помню этот чертов скандал. Помню, как я ощущал себя абсолютным ничтожеством. Я не понимал, почему Эммет не объяснил мне, что значило это слово. Если бы мама знала, что сейчас я регулярно использую это слово, чтобы описать массовое женское население, она, несомненно, разочаровалась бы во мне.
Она была нежным, чувствительным человеком. Ей было очень близко такое чувство, как сострадание. Она не участвовала в криминальной жизни отца. Она не одобряла его поступки и поведение, но она безумного ЛЮБИЛА его, поэтому терпела. Она очень любила нас, хотела воспитать нас иначе, чтобы мы не встали на тот путь, по которому шел наш отец. Но самые большие надежды она возлагала на меня, самого младшего, и так сильно похожего на нее. Она нянчилась со мной, возможно, даже больше, чем с остальными. Она часто называла меня своим маленьким сладким Эдвардом и говорила, каким же я стану, когда вырасту.
Да, если бы она могла видеть меня сейчас, она бы, наверное, сожалела о том, что я вообще появился на свет. Я вырос и стал совершать такие поступки, от которых так усердно старалась защитить нас мама.
У меня была своя позиция – «никто и ничто не имеет значение, кроме меня самого» – это так называемый менталитет толпы. Тот сладкий мальчик, нуждающийся в любви и ласке, давно умер. Я отстранил от себя людей, я посылал их прочь, наплевав на их чувства и мнения. Но никто не знает, почему я стал таким, через что мне пришлось пройти и что я видел и знал.
Если бы они все пережили то, что пережил я, если бы в их мозгах навсегда засело то, что сидит во мне, они бы не спешили с выводами и не осуждали бы меня.
В таких раздумьях я встал из-за стола и вышел из кафетерия. Я провел остальную часть учебного дня, стараясь забыть о ней, но не смог. Все эти воспоминания просто выбили меня из привычного ритма жизни.
В спортивном зале, на уроке физкультуры, Джессика, видимо, решила больше не дуться на меня.