и начал проникать в нее. Она застонала, и я наполнил ее так глубоко, как это было возможно. Она была такой влажной и теплой, и самой тугой в моей жизни. Никто не будет так идеален, как она.
Я двигался вперед и назад медленно, желая прочувствовать каждый толчок. Я мог заниматься с ней любовью только одним-единственным способом, и он заключался в том, чтобы дарить ей каждый грамм своей любви. Я ласкал ее кожу и целовал губы, вдыхая ее запах. Она гладила мою спину, ее пальцы впивались в меня, ее бедра двигались навстречу каждому толчку. Она была охеренно удивительным созданием, и Бог благословил меня видеть, как она пробуждается сексуально. Я заглянул ей в глаза, впитывая всю любовь и желание, которые сияли там.
– Tu sei l'unico per me, – шептал я, прежде чем перевести. – Ты одна-единственная для меня. Ti amero per il resto della mia vita. Я буду любить тебя до конца своей жизни, детка. Sempre.
– Sempre, – повторила эхом она, запуская пальцы мне в волосы и притягивая мои губы. Она яростно целовала меня, с отчаянием в каждом движении.
ДН. Глава 52. Часть 5:
Мы снова и снова занимались любовью, весь день, а потом просто лежали вместе, говорили и никуда не спешили. Я знал, что после ее тело будет болеть, если мы продолжим в том же темпе, и я ей это говорил, но она просила не останавливаться. Она хотела меня, и ее желание было еще прекраснее, чем сам акт.
Когда, наконец, она раскинулась на кровати и заснула рядом со мной, то начала бормотать во сне. Я просто наблюдал за ней и вслушивался, ошеломленный тем, что она говорила. Отметка, оставленная Таней, продолжала чертовски меня бесить, за день она только потемнела. Изабелла отмахивалась, говоря, что у нее были и хуже, но дело не в том. Проблема не в этом – эти суки должны думать, прежде чем вредить моей девочке. Я предупреждал и Таню, и Лорен, и они знали, что со мной шутки плохи.
Я ненавидел это гребаное неуважение, и они не только обидели мою девочку, будучи с ней жестокими, но задели и меня. Они пытались влезть в мою жизнь, и я этого не потерплю. Иногда я бываю незрелым и нерациональным, без сомнений. И пока Изабелла спала, совсем не тот понимающий, мудрый и сочувствующий человек взял телефон. Это был семнадцатилетний задиристый подросток, который хотел отомстить.
Я отослал Бену сообщение, объясняя ситуацию и что я хочу сделать. Я надеялся, что он хотя бы даст мне намек, как все организовать, ему я верил. Когда я положил телефон на прикроватную тумбочку, то перекатился на бок, чтобы продолжить смотреть на Изабеллу. Она лежала на животе, ее спина была оголена. Я рассматривал ее шрамы и знал, что, частично, она стала таким человеком именно благодаря этим отметинам, но я так хотел, чтобы у нее никогда их не было. Хотел, чтобы у нее не было всей этой боли, физической и другой. Я ненавидел эти гребаные шрамы, но они были и красивы. Красивы, потому что демонстрировали ее силу, характер… они были ее частью, и в них не было ничего уродливого. Она красива, внутри и снаружи, и заслуживает намного больше, чем у нее сейчас есть. Не могу дождаться, когда смогу дать ей больше, подарить ей мир. Не могу дождаться, когда она получит все, что заслужила; за что пострадала моя мать ради нее.
Жизнь. Настоящая гребаная жизнь. Ту, которую она заслуживает, где она будет свободна. Свободна от своих оков, свободна от боли, вдали от опасности. Просто, на хер, свободна. Я поднял руку и начертал «свобода» кончиками пальцев по ее израненной спине. Свобода. Только так.
Телефон запищал, и я быстро перекатился, схватив его прежде, чем она проснулась. Глянув на экран, я открыл текстовое сообщение, ухмыльнувшись, когда увидел: «Я понял. Принеси это утром, об остальном я позабочусь».
