страдала. А потом человек, который его понимал, предал его. И точно так же я понимала поведение Джейкоба. Эдвард плохо поступил с его семьей, он причинил им боль, зная, как много они значат для Джейкоба после гибели мамы. Они оба наделали ошибок, и не могли теперь простить друг друга.
И ему, действительно, нужно было ехать, поэтому каждый раз, когда вопрос поднимался, я улыбалась и делала вид, что для меня это ерунда. Хотя, реально, не могу представить неделю без него. Так странно: я семнадцать лет прожила без Эдварда Каллена, но теперь не знаю, как жить, если его не будет рядом. Я так привыкла, что он всегда тут, возле меня; я могла выжить и сама, но… не хотела.
Казалось, Эдвард тоже хочет ехать и даже предвкушает поездку. После его дня рождения мы каждую минуту проводили вместе, и он казался счастливым, иногда вспоминая, что ему скоро ехать. Он начинал сыпать разными терминами, и я не понимала его, едва различая, что такое нападение, препятствие и прочее. Но я слушала, потому что знала, как для него это важно, и радовалась, что он делится со мной.
По мере приближения отъезда он начал говорить об этом чаще, и я понимала, что ему хочется ехать. Я продолжала улыбаться и внимать ему, пытаясь спрятать собственное возбуждение. Я убеждала себя, что Эдвард бы не думал о поездке, не будь он уверен, что с нами все будет в порядке, но стоило мне открыть глаза этим утром и увидеть выражение его лица, как все изменилось.
Он не улыбался. И не казался уверенным. Исчезла даже радость, которая сквозила в его мимике в последние две недели. Все, что я видела, это переживание и страх в глазах, отражение моих собственных чувств. Сначала меня это озадачило, но потом я поняла, что Эдварда отъезд тревожит не меньше, чем меня. Он тоже не жаждет расставаться.
Мы молчали и не разрывали зрительный контакт, думая о том, что приближается. Я знала, что поездка для него важна и не хотела, чтобы он пропустил ее. Всего лишь неделя, и он вернется ко мне.
– Ты должен ехать, – наконец, проговорила я, разрывая тишину в комнате.
Эти три слова я потом неоднократно повторяла.
– Я не поеду, б…ь.
Это по-настоящему странно: он будет всего в нескольких часах езды от меня, и если мне понадобится, он всегда сможет вернуться. Я справлюсь и сама – я делала это всю жизнь. Я полагалась только на себя. Я слишком привыкла к комфорту и поддержке, которые дарил мне Эдвард, нужно попробовать жить без этого. Он хотел для меня свободы, а я хотела, чтобы он всегда был рядом. Но это невозможно. Мне стоит найти баланс между Эдвардом и собственной независимостью.
Он не видел в этом логики и весь день настаивал, что не поедет. Он говорил, что это глупости и не стоит того, что у него есть миллионы причин остаться в Форксе. Я спросила его, какие еще, и он замолчал, не в силах объяснить, почему дела не подождут неделю. Упрямство Эдварда всегда казалось мне очаровательным, но сейчас оно раздражало.
– Ты должен ехать, – повторила я, глядя на него.
Он проигнорировал меня и продолжал смотреть в экран телевизора, но я видела, что его глаза каждые несколько секунд дергаются в сторону часов. Он знал, что опаздывает, так же как и знал, что я права… он должен ехать.
– Б…ь, я не еду, – снова пробубнил он, но уже не таким жестким тоном, как раньше.
Я вздохнула с раздражением, не уверенная, что говорить, как убедить его. Он должен быть в Университете Вашингтона в Сиэттле в пять часов вечера, чтобы поехать в лагерь, а уже было начало второго.
– Знаешь, ведь Эмметт прав. Я буду тут, когда ты вернешься, – мягко сказала я.
Его глаза дернулись в моем направлении, на лице промелькнула злость.
– Конечно, будешь. Где еще тебе быть? Клянусь Христом, я убью, на хер, любого, кто попытается тебя забрать, – резко сказал он.
Я вздохнула, понимая, что ошибкой было говорить это, когда он настолько раздражен и не решается меня оставить.
– Не переживай за нее, мужик. Я знаю, она любит бунтовать, но я прослежу, чтобы она не
