— От них. От этих людей, которые ее преследовали. — Она скользнула по мне взглядом и понизила голос: — Мы не обсуждаем, с какой целью.
— И что, эту девушку срисовали с какой-то реально существующей? — продолжал свои расспросы констебль.
— Нет-нет, — ответила сестра Агата. — Мы никогда так не делаем.
— Но вы и сестра Элеонора обе сказали, что она на кого-то похожа, — настаивал Джеффри.
Сестра Агата посмотрела на светловолосую красавицу на гобелене — ноги ее оплели ствол, из рук прорезались листья.
— Я не обратила на это внимания, когда гобелен ткали, но теперь, много месяцев спустя, когда смотрю на девушку, то вижу… сходство с сестрой Беатрис.
— Да, — выдохнула сестра Элеонора. — Именно.
Джеффри посуровевшим голосом поинтересовался:
— Кто такая сестра Беатрис?
— Послушница, которая покинула монастырь в тысяча пятьсот тридцать пятом году, — сказала сестра Агата. — Когда приехали уполномоченные короля. Они собрали нас и объявили, что все, кому еще не исполнилось двадцати пяти лет, должны покинуть монастырь. Но таковых среди нас не оказалось. Тогда уполномоченные спросили, не хочет ли кто-нибудь покинуть обитель добровольно. Дескать, им велено задавать этот вопрос во всех монастырях. И тогда вперед вышла сестра Беатрис. Она сказала, что хочет уйти из монастыря. Но не объяснила, по какой причине. Как только она…
— Этого достаточно, — прошипела сестра Элеонора.
— А сестра Беатрис была знакома с лордом Честером?
— Конечно нет, — ответила сестра Элеонора.
— И где она сейчас? — продолжал расспросы Джеффри.
— Не знаю. Наверное, живет в своей семье. У них дом неподалеку от Кентербери.
Внезапно сестра Агата испустила крик и указала пальцем теперь уже не на Дафну, а куда-то в угол гобелена, где за водорослями виднелась голова старого речного бога.
— Вы знаете, на кого он похож? На настоятельницу Элизабет.
— На кого? — переспросил Джеффри.
— На нашу бывшую настоятельницу — она умерла в прошлом месяце, — пояснила сестра Элеонора. — Но это просто смешно. Она была моей родной тетей, и я бы знала, если… — Голос ее замер.
Я вгляделась в фигуру. И вдруг, потрясенная, увидела: седые волосы, нос с горбинкой, большие голубые глаза. Сомнений не оставалось: речной бог напоминал настоятельницу Элизабет Кросснер.
— Кто отвечает за гобелены? — поинтересовался Джеффри.
Мы переглянулись.
Сестра Элеонора неохотно выдавила:
— Сестра Елена. Она рисует сюжет и сама ткет лица и фигуры. Я найду ее и приведу сюда, хотя…
— Нет, вы сейчас отведете меня к ней, — перебил Джеффри.
— Но это против наших правил, господин Сковилл.
— Настоятельница заверила, что вы все будете помогать нам, сестра, — сказал он. — Я не хочу, чтобы кто-то из вас пообщался с этой самой сестрой Еленой, прежде чем это сделаю я. Где она сейчас?
— В гобеленной, — сказала сестра Элеонора.
— Это далеко?
Она отрицательно покачала головой.
— Тогда идемте.
Было уже поздно. Мы обычно покидали гобеленную, когда ткать при естественном свете уже становилось невозможно. Работа при свечах на ткацком станке губительна для зрения. А кроме того, правильно подобрать цвет при искусственном освещении невозможно. Но колокола еще не звали нас на молитву: вероятно, потому, что люди из Рочестера, задававшие вопросы, задерживали настоятельницу. А потому сестра Елена, возможно, все еще оставалась в гобеленной. К тому же именно в этой комнате она чувствовала себя безопаснее всего.
Сестра Елена и в самом деле была там, когда мы все вошли: сидела в одиночестве за ткацким станком. Она смущенно встала, держа в руках множество катушек с изысканными шелковыми и шерстяными нитями, которые присылали нам из Брюсселя.
— Сестра Елена, у меня к вам несколько вопросов касательно того гобелена, что висел на стене во время поминального пира, —
