— Вы помните, сестра Джоанна, когда я ухаживал за Леттис Вестерли, то давал ей средство против боли? — спросил брат Эдмунд.
Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить жутковатое мистическое название.
— Камень бессмертия?
Он кивнул:
— Да, некий красный цветок с Востока, который оказывает мощное воздействие на разум. Многим фармацевтам и врачам сие прекрасно известно, но они редко пользуются этим средством, потому что определить нужную пациенту дозу очень трудно. Дашь чуть больше — и человек умрет. Я применяю его только тогда, когда больной так или иначе вскоре должен умереть.
— И вы сами рискуете умереть, принимая его? — ужаснулась я.
— Нет-нет, я принимаю его в другой форме — в настойке, используя пропорции, о которых мне сообщил один бродячий монах по имени брат Марк. Сам он научился этому в Германии. Он сказал, что снадобье сие в умеренных дозах успокаивает нервы и облегчает душевные страдания. — Брат Эдмунд сглотнул. Ему было нелегко рассказывать эту историю. — Меня так мучила трусость, не позволявшая мне отказаться от принесения присяги, что я приготовил себе первую дозу в тот день, когда для проведения этой церемонии к нам приехали люди короля. Брат Марк оказался прав. Цветок облегчил мои страдания. Я чувствовал себя совершенно спокойно и принес присягу без всяких угрызений совести. Но я хотел забыть о том, что сделал. Брат Марк предупреждал меня, что пользоваться этим средством нужно весьма осторожно, однако я уже на следующий день принял новую дозу. — Он рассмеялся высоким, надрывным, пугающим смехом. Брат Ричард потрепал его по плечу, но брат Эдмунд стряхнул его руку. — Не могу принять твое сочувствие, — продолжал он. — Я теперь проклят и искалечен. И это длится уже три года.
— Так почему же вы продолжаете пить снадобье? — спросила я.
— У меня нет выбора! — воскликнул брат Эдмунд. — Если я пытаюсь воздерживаться, если совсем прекращаю его принимать, то чувствую себя совершенно разбитым, страдаю от тошноты, становлюсь взвинченным. А потом еще эти кошмары. Вы не можете себе представить, какие кошмары меня мучают.
— И именно это происходит с вами сейчас, — сказала я.
Теперь я поняла, почему за время, проведенное в тюрьме, брат Эдмунд столь разительно изменился.
Он кивнул:
— В тот день, когда Джеффри Сковилл увел меня в Рочестерскую тюрьму, я спрятал немного снадобья в сутане. Но вскоре этот запас кончился, и я стал испытывать страдания addictus.[33]
— И каким образом о твоем пристрастии узнал епископ Гардинер? — спросил брат Ричард.
— Это снадобье присылают мне из Венеции. Тайные страдальцы есть в монастырях по всей Европе. В том числе и среди врачей.
— До меня доходили слухи об этом, — с горечью подтвердил брат Ричард.
— У епископа Гардинера много связей на континенте, и он заплатил кому-то в Венеции, чтобы узнать, кто получает красный цветок в Англии. Когда он приехал в наш монастырь, то уже знал наверняка. Поначалу я все отрицал, но… — Глаза брата Эдмунда засверкали. — Епископ сказал мне, что я должен буду сопровождать тебя, брат Ричард, в Дартфорд, чтобы исполнять здесь обязанности фармацевта и помогать тебе, как ты сочтешь нужным. Но потом мы получили те письма, помнишь? Там содержались уже совершенно другие инструкции. Мы должны были явиться в лондонский Тауэр и сопровождать в Дартфорд сестру Джоанну. Мне давалось поручение забирать ее донесения из тайника в лепрозории и, не вскрывая и не говоря о них тебе, переправлять во Францию. Если бы я отказался ехать в Дартфорд или не выполнил задание, меня выставили бы на улицу вместе с другими братьями. А кроме того, Гардинер грозился рассказать всем о моей слабости. Да буду я навеки проклят.
— Ах, брат Эдмунд, я вам так сочувствую, — сказала я.
— Я кое-что понял, сидя в тюрьме, — произнес он надтреснутым голосом. — И теперь лучше умру, чем снова вернусь к страданиям addictus. Я не стану больше заказывать красный цветок — никогда. Буду молиться Господу, чтобы облегчил мои страдания, а если Он не сделает этого, то приму наказание и с готовностью умру.
Его слезы перешли в рыдания, брат Эдмунд закрыл лицо трясущимися руками и сгорбился, впав в отчаяние.
Услышав его плач, осознав все, что он выстрадал, я почувствовала в сердце своем всепожирающий огонь гнева. Брат Ричард был прав. Нам противостояли силы совершенно безжалостные. Сколько жизней было уничтожено только потому, что король стремился к абсолютной власти над своими женами, над подданными — благородными и простолюдинами, — а теперь еще и над Церковью. Мой дядюшка герцог Бекингем, его дочь и моя кузина Маргарет — оба встретили мученическую смерть. А сейчас мой отец гниет в Тауэре. Екатерина Арагонская, эта великая праведница, на протяжении двух десятилетий бывшая королю верной женой, умерла, оставленная
