телеграфным столбам. Сами столбы пестрят обрывками выцветших молитвенных флагов, обугленными стержнями от бенгальских огней, остатками по меньшей мере полудюжины поколений технологий, направленных на передачу
Тесла был прав. В конце концов, электричество — всего лишь форма сигнала. Если с помощью прикосновения руки можно зажечь огонь, значит, цивилизация развивается нормально.
Несмотря на то, что над землей болтаются гниющие остатки космических технологий, внизу, на земле, жизнь течет, как в древности. Годовалые дети в выцветших шортах швыряют камни в тени. Шелудивая чау-чау живет под заросшей виноградной лозой тележкой, прикованная к ограде чьего-то сада. Горничные проветривают постельное белье на деревянных перилах балконов, блестящих от прикосновений локтей многих поколений. Худые морщинистые мужчины на велосипедах с огромными корзинами за спиной развозят овощи, газеты, мясо и карты памяти к задним дверям домов. Пахнет имбирем, нечистотами и вездесущей плесенью.
Каждый день я просыпаюсь с первыми лучами солнца. Справившись с удивлением от того, что я дожил до очередного рассвета, я натягиваю кимоно из дешевой набивной ткани и отправляюсь на поиски кофе. Мой повар, такой же худой и сморщенный, как уличные торговцы, но разукрашенный татуировками «тонг»,[44] напоминающими о давно минувшей эпохе, от которой осталось лишь несколько дешевых фильмов плохого качества, не верит в этот напиток. Вместо него он не устает при любой возможности вежливо потчевать меня черным чаем с горьким запахом. Я точно так же не устаю вежливо отказываться. Чайник — хрупкое изделие из фарфора, которое, вероятно, было изготовлено в Китае еще до прихода электричества и спутникового телевидения. Он выкрашен в голубой, почти васильковый цвет и украшен изображением круглого храма со ступенчатой крышей, поднимающейся над каким-то восточным садом.
Я видел это здание на почтовых марках; значит, такой храм действительно где-то есть. Или, по крайней мере, был.
Когда заканчивается первое беззвучное сражение кофеина со сном, я, шаркая ногами, иду в мастерскую, где меня ждут кисти. Хуанг наделен той странной комбинацией железного терпения и склонности к внезапным вспышкам гнева, которую я много раз наблюдал у могущественных людей в Китае. Я уверен, что если мой наниматель решит, что я нарушил условия сделки, меня убьет повар. Мне нравится представлять его последнюю услугу мне, когда глаза мои будут закрываться, так: он вливает чай мне в глотку, словно возлияние в честь нашей встречи в ином мире.
Существует один особый цвет, которого большинству людей не суждено увидеть. Для этого нужно, облачившись в скафандр, выйти в Глубокую Тьму, в высокий вакуум, где на тебя, словно невидимый радиоактивный дождь, обрушивается солнечный ветер. Там вы можете закрыть глаза и плыть, лишившись всех пяти чувств, в камере размером с вселенную. Через какое-то время крошечные кусочки мозаики, кружащиеся у вас перед глазами, перекрываются тонкими, беспорядочно расположенными полосами необыкновенно нежного, яркого светло-голубого цвета.
Мне говорили, что эти полосы — следы нейтрино, проходящих через жидкое содержимое глазного яблока. Ученые когда-то помещали контейнеры с водой в пещеры Антарктиды, чтобы увидеть эти следы; это было еще до того, как полет на орбиту подешевел, и астрономы и физики стали работать в космосе, как им и подобает. Сейчас все, что вам нужно — это выйти за пределы магнитосферы планеты и набраться терпения.
Именно этот голубой цвет я и уловил для Хуанга. Этим цветом я расписываю крошечные осколки, которые он присылает мне завернутыми во вчерашние номера орбитального издания «Асахи симбун».[45] Этот цвет я вижу во сне.
В этот цвет окрашен конец вселенной, где умирает даже свет.
Там, в Глубокой Тьме, мы называли их васильками. Они напоминают фишки для старой детской игры в «камешки», только вместо шести расположенных на равных расстояниях «хвостиков» у них четыре, и они немного больше, чуть менее шести сантиметров от кончика до кончика. Многие находят разбитыми, некоторые — целыми, но даже разбитые предметы все похожи друг на друга. Они распространены во многих местах на Поясе, почти всегда — на скалах из кристаллических горных пород. Раньше было принято считать, что это минеральные кристаллы, являвшиеся эндемичными для поверхности Мардука еще до того, как планета сошла с орбиты двести пятьдесят мегалет назад. Разумеется, исследования их микроструктуры подтвердили эту теорию — это оказалась решетка из атомов углерода с вкраплениями различных примесей.
Не могу сказать, сколько васильков было выброшено, повреждено или просто уничтожено в процессе переработки руды, в которой они содержались.
Наверное, несколько миллионов.
Но какое-то время спустя было установлено, что васильки созданы искусственно. Они оказались остатками технологий. Эти чертовы штуки были изготовлены еще тогда, когда наши предки даже не собирались слезать с деревьев, и человеческая раса была всего лишь потенциалом, притаившимся в генетическом материале некоего подотряда терапсид.[46]
До этого открытия никому не приходила в голову подобная мысль. Оно явилось результатом серьезного недоразумения, возникшего по моей вине. Из- за своей жадности и под влиянием ошибочного суждения я уничтожил устройство, которое обнаружил один из моих товарищей. Возможно, этот древний остаток технологии позволил бы нам извлечь из васильков
