Или, по крайней мере, были не одиноки в какой-то момент.
Сейчас искусственное происхождение васильков признано всеми. Однако вопрос о том,
Несмотря на то, что васильки состоят из углерода, при земном освещении они имеют тусклый серовато-голубой цвет. Это мало кому известно на Земле. Не потому, что это держится в секрете — отнюдь, — а из-за «Цветов Глубокой Тьмы», виртуального видеофильма о Лэппет Угарте, получившего премию Академии. Эта женщина сыграла важнейшую роль в установлении искусственного происхождения васильков. Женщина, которую я пытался убить и ограбить. В своей мудрости, создатели этой эпической болливудской документальной драмы сочли нужным сделать васильки вдвое больше, чем в реальности, и вдобавок артефакты светились зловещим голубым светом, напоминавшим излучение Вавилова — Черенкова. [48] Наверное, настоящие васильки не очень впечатляюще смотрелись на экране.
Поэтому большинство граждан планеты Земля верят, что перед ними настоящий василек из космоса, если предмет в виде крестика имеет неземной голубой цвет.
Хуанг присылает мне краску в микроскопических сосудах. Они завернуты в свинцовую фольгу, что делает их необычно тяжелыми. Когда я снимаю маленькие крышечки, то вижу тусклое радиоактивное подобие того цвета, который мелькал у меня перед глазами там, в Глубокой Тьме.
Каждый раз, когда я окунаю в краску свою кисть, я извлекаю из банки очередную крошечную струйку радиации. Каждый раз, когда я облизываю кисть, я проглатываю несколько капель космического дождя. Я последний из «Радиевых девушек».[49]
Хуангу нет необходимости приказывать старому повару убивать меня. Я делаю это сам, каждый день.
Я редко думаю о том, куда деваются мои радиоактивные осколки, покинув дом неподалеку от аллеи Хунг Конг Цаи. Люди покупают их, потому что надеются на что-то, потому, что любят, потому, что хотят иметь у себя кусочек невообразимо далекого прошлого. Вся эта история, можно сказать, привела к тихой революции в человеческом обществе. Для некоторых важно прикасаться к ней, словно к медальону с именем святого Христофора.[50] Однако, если прикасаться к ней слишком часто, дело может закончиться онкологическими заболеваниями.
По-настоящему забавно во всем этом то, что я раскрашиваю ярко-голубым цветом умирающего неба настоящие осколки васильков. Мы делаем фальшивки из подлинных вещей, Хуанг и я.
Истина является древней, словно время, а я снабжаю ее спецэффектами.
Клянусь, когда-нибудь я сам убью себя.
Сегодня повар приносит мне в качестве ланча жаренную на сильном огне пекинскую капусту и странные скользкие грибы. Он скрытен, словно один из японских солдат, которые в прошлом веке несколько десятков лет защищали лавовую пещеру на острове в Тихом океане. Разумеется, снова чай, который я, разумеется, оставляю нетронутым. Мы могли бы так же легко совершать этот ритуал с пустым чайником, но повар тщательно следует всем правилам ведения кулинарной войны.
Овощи имеют странный лохматый вид, несмотря на то, что недавно побывали на раскаленной сковороде. Они политы едким желто-коричневым соусом, подобного которому я никогда не пробовал. Вся эта каша расположена на комке липкого риса, прямо из маленькой лиловой печи «Панасоник», которая стоит на кухне.
Пища — барометр этого дома. Когда повар в хорошем настроении, я питаюсь, словно монарх. Когда он недоволен жизнью или обижен на какую-то небрежность с моей стороны, еда ужасна.
Интересно, что я сделал сегодня такого, что рассердило его. Ведь, в конце концов, наш утренний ритуал — это всего лишь ритуал.
Встретившись взглядом с поваром, я замечаю в его глазах что-то еще. Какая-то новая тревога прячется за морщинами на туго натянутой коже его лба. Я знаю, что я потерял, когда приехал сюда. На самом деле не больше того, что потерял много лет назад, когда судьбы людей и планет решались где-то в Глубокой Тьме, и я отправился на поиски состояния, которого могло хватить на дюжину жизней. И все же я не готов к этому новому зловещему нарушению монотонности моего существования.
— Ты пришел убить меня? — спрашиваю я по-английски. Я не говорю на кантонском наречии, только на отрывочном, ломаном, с неверными интонациями мандаринском диалекте, на котором говорят иностранцы в каменных портах пояса астероидов. Я не уверен, понимает ли он меня, но вопросительная интонация моей фразы ему ясна.
— Хуанг, — скрипучим голосом произносит он. Мы с этим человеком можем неделями не обменяться ни единым словом. Не думаю, что он разговаривает с другими людьми больше, чем со мной.
— Он едет сюда?
Повар кивает. Очевидно, что он расстроен.
Я ковыряюсь в тарелке с жареными овощами и вдыхаю запах горелой рыбы и имбиря, исходящий от соуса. Хуанг приезжает — это сюрприз. Все это
