— Ты можешь еще немного поспать, — сказал он. — А я предупрежу Левезу, чтобы прекратила пение.
Но я уже не знала удержу:
— Мне нужно вбить немного здравого смысла в голову этой женщины!
— Удачи!
Форчи отодвинул повозку, чтобы дать мне пройти.
— Будь осторожна.
По мере того как я приближалась к фургону, шум становился громче: рычание, рев, плач, шипение, как при лесном пожаре. Словно весь окружающий мир сошел с ума.
Я молча побрела по тропе, заранее репетируя свою речь. Все, что я должна ей сказать. Я попрошу ее вернуться к Чуве и табуну и позволить Кошке самой бороться за выживание. Я скажу ей: выбирай, я или эта Кошка. Я заставлю ее вернуться. Заставлю быть благоразумной.
Я была уже на полпути, когда облака, закрывшие луну, разошлись, и я увидела ЭТО.
Сначала мне показалось, что Левеза просто обихаживает ее. Обихаживает?!
Меня затошнило при мысли о том, чтобы гладить и расчесывать что-то, воняющее смертью и кровью.
Но я ошиблась. Кошка не ела два дня. Раненая и голодная, она теряла силы. А у Левезы из грудей сочилось молоко.
Я увидела, как она кормит грудью Кошку.
Земля подо мной покачнулась. Я не подозревала, что на свете может существовать подобное извращение. Никогда не слышала о том, чтобы Лошадь решилась на такое. Но что это за пугающее превращение? Превращение вида, матери, ребенка? Моя Чува голодает, а эта Кошка, это чудовище питается конским молоком? И Левеза кормит ее, словно любящая мать?
Меня едва не вырвало.
Я подавилась, тихо вскрикнула, споткнулась и закашлялась. Наверное, эти двое встрепенулись и увидели меня.
Я развернулась и галопом помчалась обратно, повторяя снова и снова:
— Мерзость, мерзость, мерзость!
Должно быть, я завизжала и услышала ответные, доносившиеся из лагеря крики. Ко мне подковыляли Венту и Линдалфа.
— Аква, дорогая!
— Аква, что стряслось?
Глаза у них были злые.
— Что она наделала теперь?
Они жаждали услышать дурные вести о Левезе.
Я рыдала, вопила, завывала и пыталась отбиться от них.
— Она не отдает свое молоко Чуве, зато кормит Кошку!
— То есть как это «кормит»?
Я не могла ответить.
— Охотится. Да, мы видели. Убивает птиц для этой твари!
— Мерзко. Ты права, бедняжка Аква!
Я с трудом вдохнула, но голос мне изменил, и вместо слов из горла вырвался визг.
— Это не охота!
Изо рта пошла пена и вместе со слюной разбрызгалась по губам и подбородку.
— Уф-ф-ф!
В этот момент я желала, чтобы трава колола ее тысячью игл. Чтобы в глотку ей насыпали горящих углей. Чтобы ее сожрали. Чтобы пришли Коты и осуществили все свои жуткие угрозы. Да-да-да, разорвите сначала Кошку, а потом Левезу! Пусть зовет меня и услышит в ответ:
— Ты это заслужила!
Рядом оказалась Грэма.
— Аква, успокойся. Ляг, — примиряюще заржала она. Я плюнула в нее, выпуская наружу дремавшую в душе бурю. И снова взвизгнула, охваченная страхом, ужасом и чем-то вроде тошноты.
— Она кормит Кошку грудью!
Молчание.
Потом кто-то хихикнул.
Я боднула головой ту, которая, по моему мнению, имела наглость засмеяться.
— Кормит грудью. Взрослую Кошку!
