Грэма ничего не сказала.
— Слышала когда-нибудь о таком, повитуха?! — заорала я на нее. Мои глаза округлились, зубы заныли от желания вонзиться в плоть. Я была обозлена на всех и вся.
Грэма отступила. Форчи вышел вперед:
— Что тут за шум?
Я все рассказала. Подробно. Каждую деталь. Венту укусила меня за хвост, чтобы удержать на месте. Остальные терлись об меня носами.
— Бедняжка. И это ее подруга!
— Довольно! — велел Форчи и, повернувшись, зашагал к фургону Левезы.
— Он прав, — кивнула Венту. Старый Пронто схватил винтовку.
Мы последовали за Форчи с шумом, подобным каменному обвалу.
Левеза и Кошка стояли в фургоне, выжидая.
— Отдайте винтовки, — велел Форчи.
— Мы не можем…
— Я не прошу. Я приказываю.
Левеза смотрела на него так, словно лунный свет по-прежнему светил ему в лицо. Вздохнув, она протянула ему винтовку.
— И ту, что у Кошки…
Левеза покорно отдала ему оружие.
— А теперь вылезай из фургона и иди в табун.
— А Мэй?
Такое сожаление, такая теплота, такое сочувствие к кровожадному зверю!
Слюна свернулась, сердце увяло, во рту стоял вкус желчи.
— Она взяла Кошку себе в подруги. Я не хочу, чтобы она возвращалась.
Голова Левезы дернулась. Во взгляде застыло изумление.
— Все ее выдумки! Все ее ложь!
Я ощутила, как поднимаюсь на дыбы, и взбрыкнула. Взбрыкнула, чтобы убежать от собственного сердца, от всего, что видела, от того, что так терзало меня. Я устала. Была напугана. Хотела, чтобы она была, как все.
О, наше детство, когда мы, украшенные лентами, галопировали по холмам!
— Она готова скормить мое дитя этой проклятой Кошке!
Снова поднявшись на дыбы, дергаясь, я издала звук, подобного которому не исторгала раньше. И не знала, что способна на такое.
Все равно что рожаешь, а ребенок идет горлом. Некая жуткая извивающаяся тварь, сплетенная из звука, который необходимо родить. И она вышла из меня, слепая и безголовая. Неустанная, воющая родовая схватка, забрызгавшая всех пеной, словно я была морем.
Они завелись.
Даже Форчи.
Все.
Мы объединились, закрывшись, как ворота. Прижимаясь друг к другу плечами и боками. Мы нагнули головы. Мы наступали. Левеза взглянула мне в глаза и была смята. Раздавлена. Уничтожена. Она знала, что ее ждет, хотя я еще ни о чем не подозревала. И знала, что зачинщицей всему была я.
Продолжая наступать, мы толкнули носами фургон. Подставили под него головы и перевернули. Левезе и Кошке пришлось выпрыгнуть. Они неуклюже пошатывались, чтобы сохранить равновесие.
Беззубая Кошка зарычала. Левеза покачала головой:
— Друзья…
Мы были глухи. Мы набросились на них и принялись бодать.
Левеза оскользнулась и упала на колени. Форчи поднялся на дыбы и ударил ее копытами по голове. Она встала и повернулась. Форчи, Венту, Райо, Пронто, все оскалились и вонзили зубы в ее ягодицы. Выворачивая ноги, она пустилась бежать.
Кошка из последних сил метнулась вперед и прыгнула ей на спину. Левеза убежала, унося ее, вызывающе поводя хвостом. И молочный свет поглотил их, словно они утонули. Несколько минут мы еще слышали стук рассыпавшихся камней, но потом и он пропал в шорохах предгорий.
Грэма, не сказав ни слова, ринулась за ними. Я увидела, как она тоже исчезла. На равнине не оказалось Котов. Некому было схватить их. А горизонт пылал…
Табун дружно шагнул влево, развернулся и направился к лагерю. Мы ощущали некое довольство, странную сытость, восторг и благополучие. Словно отныне и навек оказались в безопасности.
