По-барсучьи жить в подвальце, Мягкой устланной норе, По колено в серебре, В бисере по лопатки; Что Распутина [шулятки] Ставлю я горбатой Пресне За ухмылки да за песни. У меня бесенок в служках, Позашиваны в подушках Окаянные рубли! Вот так сусло развели Темень и луна косая Про лесного Миколая! Про сосновый бубенец!.. Но, клянусь, не жеребец Унавозил мой напев, В нем живет пустынный лев С водопадным вещим рыком, — Лебедь я, и шит не лыком, Не корчажным [вспенным] суслом, Медом, золотом загуслым Из ладони смугло-глыбкой! Над моей ольховой зыбкой Эта мреяла ладонь. И фатой, сестрица-сонь, Утирая сладкий ротик, Легкозвонной пчелкой в соте Поселилась в мой язык. За годами гуд и зык Стали пасекой певучей. Самоедихе иль чукче Я любовней поднесу Ковш мой — ярую росу Из подземных ульев браги, Чем поэтам из бумаги С карнаухой жучкой-лирой. Я не серый и не сирый, Не Маланьин и не Дарьин — Особливый тонкий барин, В чьем цилиндре, строгом банте Капюшоном веет Данте, А в глазах, где синь метели, Серебрится Марк Аврелий, В перстне перл — Александрия, В слове же опал — Россия! Он играет, нежный камень, Речкой, облачком, стихами И твоим, дитя, письмом — Голубым лесным цветком;
