– А твои приятели, когда в беду попадают, всегда у тебя защиты просят, верно?
– Мне, конечно, лестно это слышать, но…
– Ничего, одну ночь они без тебя как-нибудь обойдутся, – прошептала Дженора. – А нам сейчас никто больше не помешает. А Верена, если захочет с Лукацо разобраться, может его в мою спальню отвести.
– Она может, – вздохнул Жан. – Еще как может. А вот кстати, ты не хочешь мне еще один урок преподать…
– О благословенная пора, долгое лето Теринского престола, – провозгласил Кало, широким жестом обводя двор, – время созидать и приумножать невиданное изобилие, время наслаждаться щедрыми дарами земли и небес. Увы, для царственного Аурина благостные времена пустынны, как заброшенная пашня, бесплодные бразды коей лишены зерен доблести и сла-а-а-а-… – Он упал на колени, и высокопарный монолог завершился отчаянным приступом рвоты.
Локк, сидевший в тени под стеной, закрыл лицо руками и застонал.
– О боги, – вздохнул Монкрейн. – У певчих птах желудки крепче, чем у каморрцев. Один-единственный раз к Пепельнику приложились, а ведете себя так, будто вас в сражении насмерть мечом зарубили. Дублер!
Галдо, тоже бледный до прозелени, впервые в жизни не воспользовался возможностью посмеяться над страданиями брата, а подошел к нему и придержал его за плечи.
– Все в порядке, – пробормотал Кало. – Я сейчас… Я готов продолжать. – Он прерывисто вздохнул и, шатаясь, поднялся на ноги.
– Ага, размечтался, межеумок! – сказал Галдо. – О, а давай вдвоем попробуем?
– Как это?
– Да как обычно! – Галдо обернулся к Монкрейну и произнес голосом, неотличимым от голоса брата: – Клинки, не познавшие вкуса крови, дремлют в пыльных ножнах, а сияющее величие императорского двора солнцем озаряет необъятную державу.
– О благословенная пора, долгое лето Теринского престола, – без запинки продолжил Кало, справившись с дрожащими коленями и хрипом в горле. – В этой превознесенной империи даже бедняки, что просят милостыню на ее улицах, брезгают жить в довольстве и роскоши за ее пределами и носят краденый венец, похваляясь им с воистину царским достоинством. В темных закоулках и в подземельях, лишенных благодатного света имперского солнца, властвуют лиходеи, душегубы и проходимцы.
– В эту приснопамятную эпоху, – подхватил Галдо, – даже воры притязают на величие и сбираются несметной ратью, презрев закон и императорскую власть. К Теринскому престолу, омытому бездонными морями благоденствия, приносят драгоценные дары, а преступники создают его тайное подобие и с равновеликой дерзостью…
– С равновеликой дерзостью – это о вас, братья Асино, – вздохнул Монкрейн. – Достаточно. Все, хватит. Какая прелесть! Может, нам вообще о ролях забыть? Давайте вместе выйдем на сцену и начнем хором все реплики подряд декламировать. И за руки держаться, чтобы никто не сбежал, когда в нас камни и гнилые плоды полетят.
– А мне понравилось, – возразила Шанталь.
– Мало ли что тебе… – начал Монкрейн.
– Между прочим, она права, – заметил Сильван, выходя из тени – и из обычного утреннего ступора. – Среди актеров близнецы редко встречаются, надо бы этим воспользоваться. Все-таки впечатляющее зрелище.
– Если тебе хочется впечатляющего зрелища, Андрассий, я могу штаны снять, – фыркнул Монкрейн.
– Ты, болван сиринийский, подумал бы, прежде чем отказываться! Такого на сцене еще не бывало – близнецы в роли Хора, представляешь? Дай этим остолопам-зрителям понять, что их ждет не дурацкая, всем надоевшая тягомотина, а великолепный спектакль прославленной труппы Монкрейна!
– Не Монкрейна, а Монкрейна-Булидаци, – напомнила Шанталь.
– Если тебя больше прельщает карьера статистки, возвращайся к Басанти, – может, у него в камеристках нужда еще есть, будешь на сцене сиськами трясти, – рявкнул Монкрейн.
Впрочем, Локк заметил, что поза сиринийца утратила былое достоинство, – похоже, старый пьяница Сильван, мишень бесконечных насмешек Джасмера, все же смог чувствительно его поддеть.
– О боги, да зрители дальше третьего ряда вообще не разберут, близнецы это или нет! – воскликнул Монкрейн.
– Тут главное – не лица, а голоса, – объяснил Алондо. – У них здорово выходит – особенно если блевотину фонтаном не извергают.
– Тогда с их прическами надо что-то делать, – буркнул Монкрейн.
– Наклеим на лысого парик, – предложил Кало.
– Завалим лохматого и голову ему обреем, – проворчал Галдо.
