Глыбыра чувствовалось отчаяние, мольба и слезы, нотки которых проявляются в голосе мужа только лишь, когда он становится дряхлым стариком.
Небо неслось над этой суетой, с беспристрастностью великого бога оглядывая тлен, который постигал живых тварей, копошащихся под его бескрайними крылами. Владыка продолжал оглядывать свои земли, являя им желтое, жаркое око дня, и серое, холодное око ночи.
Владия погрузилась в ужас очередной войны.
Доранд. Исчезновение
Мерный успокаивающий звук падающей с высоты воды, приглушенный словно бы молоком густого тумана доносился до его слуха. Пение птиц, их щебет – все это было сокрыто словно бы за тяжелым занавесом.
Людомар чувствовал необычайную легкость во всем теле. Оно казалось невесомым. Его будто бы не существовало.
Сын Прыгуна слышал течение каждой струйки воды. Ее трения о каменистое замшелое дно. Не было почему-то того гула, какой стоит подле каждого водопада. Здесь вода словно бы низвергалась в никуда.
Было и не жарко, и не холодно. Было никак. Но очень уютно.
Он открыл глаза и увидел себя сидящим верхом на водопаде. Охотник посмотрел вниз, но не увидел ни своего тела, ни водопада под собой. Вода срывалась вниз, и ее потоки пропадали из вида далеко внизу, и даже глазам людомара было неведомо, где кончается свободный полет струй.
Сын Прыгуна поднял голову и осмотрелся. Бескрайне глубокое бирюзово-голубое небо поглотило пространство перед ним. Лишь вода и небо. Только эти две стихии, коим ни что на земле не может противостоять. Где заканчивалось небо оставалось таким же неизвестным, как и то, куда ниспадали воды гулкого мягкого водопада.
Людомар сильно наклонил голову и увидел, что он является частью водопада; что ноги его – это две прозначные струи, сквозь которые видно зелено-серое каменистое дно, а тело его – сгусток воды, который приподнялся вместе с ним, дабы посмотреть на небеса.
Быть частью водопада было хорошо и безмятежно. Охотник вдруг ощутил себя могучей, но спокойной стихией. Он почувствовал, что тело его начинается где-то далеко в отрогах гор. Оно маленькое и очень холодное. Оно бежит по каменным склонам, весело и бесстрашно бросается вниз с отвесных обрывов. Хрустальным голосом оно поет одному ему понятную журчащую мелодию.
– Ты уже здесь, Маэрх. Я тебя ждал. Давно ждал.
Вопрос, возникший из ниоткуда в его мозге, нисколько не испугал людомара. Он был естественен и даже ласков.
– Я пришел, как ты и велел мне, Доранд, – отвечал он мысленно, не ощущая тяжести сознания.
– Поведай мне, как сейчас там, где я оставил и тебя, и себя.
Людомар обратил свой взор на небосклон. Там, прямо над ним кружились облака. Они порхали, как порхает стая птах, видоизменяясь в множестве своем по одной ей известной причине. Неожиданно облака превратились в лицо беллера из Боорбрезда. Лицо было добрым и улыбалось.
Людомар с необычайной ясностью вспомнил каждую минуту прожитой жизни. Эти яркие воспоминания вереницей проходили перед ним. Он видел себя словно бы со стороны.
Охотник видел Чернолесье и себя, идущего по его кронам. Волосы развивались на ходу, а лицо было счастливо-упоенное. Радость поднялась в его душе, и он почувствовал, как улыбнулся. То было прекрасное время.
– Так оно и было, – ответил на его мысли беллер. – Но ты хочеш спросить меня, отчего я забрал многие зимы из твоей жизни.
– Да. Я хотел спросить такое.
– Они были твоим сокровенным знанием, потому я не оставил их тебе. Силы, которые будешь принужден остановить ты, силы эти настолько мощны, что имя твое, мысли твои не должны принадлежать тебе. Ибо ежели увидели бы они тебя и мысли твои во взоре твоем, постигла бы тебя участь, страшнее которой нет участи. Я слышу тебя. Ты спрашиваешь, когда?
Я ошибся, решив, что время настало. Ты готов – это верно, но они не готовы. Все они. Там, откуда ты пришел сюда. Я не расскажу тебе больше ничего, потому что не время для такого. Но ты будешь при мне здесь, пока не будет на то повеления богов. Тогда открою я глаза твои и вдохну слова в уста твои; тогда увидишь ты, чего не видел ранее; заговоришь о том, чего никто никогда не слышал. Тогда поднимешь ты топор против силы, которую не победить сейчас тебе.
