хотя и догорела почти донизу, но все еще освещает нишу. Он бросил свою рядом и без малейшего сожаления или беспокойства из-за кощунства задул обе и закрыл дверцу. Пусть ему поджарят задницу – боль Доминго была куда острее, и он испытывал ее ежедневно, демон побери, каждую минуту, с тех пор как весть о смерти его единственного потомка достигла Кокспара. Он не видел нужды добавлять к своему несчастью чрезмерную покорность измышлениям какого-то безумного пророка, сколь бы модной ни стала в последние годы эта бредятина.
Прежде чем войти в исповедальню, он расстегнул пояс и снял саблю, чтобы устроиться в узкой кабинке хоть с минимальным удобством. Поставив ножны между ног и усевшись, он обнаружил, что скамья все еще горяча: исповедальня напомнила ему сауны в Кремнеземье, только здесь деревянные стенки изобиловали отвратными барельефами. С железной решетки на него пялилось сетчатое лицо, нечто среднее между мужским и женским, между ангельским и демоническим, а позади сетки двигалась чья-то тень. После неловкого молчания Доминго вздохнул достаточно громко, чтобы женщина на той стороне услышала, но она так и не заговорила, и он нехотя начал ритуальные танцы:
– Матерь, прости меня, ибо я нечист.
– Как давно ты в последний раз очищался? – спросила исповедница, чья настойчивость в продолжении этого фарса прошлась по его израненной гордости, как наждаком.
– Никогда, – бесцеремонно отрезал он, зная правильное начало только по пьесам, на которые Люпитера, жена брата, всегда затаскивала его в «Иглесию Мендосу», единственный приличный театр в Кокспаре. Сцена исповеди, по словам Люпитеры, всего лишь простое средство донести какую-либо информацию до публики. – Я пришел сюда не играть алтарного мальчика, ваша всемилость, так что…
Черная Папесса зашипела на него сквозь решетку, и Доминго одернул себя. Как бы ни относился он к языческим обычаям, она единственная, кто протянул ему руку помощи, единственная, кто предложил нечто большее, чем багряную свечу на могилу Эфрайна. Что он за воин, если отталкивает единственного союзника своей неуступчивостью?
– Матерь, прости меня, ибо я нечист, – пробормотал Доминго, начиная заново. – Я незнаком с вашими обычаями; я пришел сюда как грешник, ищущий облегчения в бальзаме Вороненой Цепи. Прости паломнику его слабость.
– Приукрашивание оной еще более оскорбительно, барон, – ответила папесса И’Хома Третья, но говорила она скорее ехидно, чем гневно. – Я сочувствую вашей слабости и с самого начала сочувствовала. Вот почему протянула вам руку – хороший человек слабой веры намного достойнее женщины в рясе, которая преступает свои обеты.
– В этом мы сходимся, – сказал Доминго, хотя и не без укола совести из-за того, что совершил во имя добра утром и что замышлял сделать в данный момент. Не только духовенство умеет вольно трактовать свои клятвы. – Вам может быть интересно: я снова действующий полковник Багряной империи и агент королевы.
– Она сильно орала по этому поводу?
Доминго не понравилось, как жадна до сплетен о королеве оказалась папесса, но это явно выдавало ее человеческую приземленность – И’Хома говорила не как сосуд божества, а как подросток, жаждущий сенсации.
– Мне были заданы вопросы, предложены альтернативы, – ответил он. – Но мудрый полководец никогда не покидает поля боя, а я неплохо фехтую и языком, и саблей. Да и какой у нее был выбор, кроме как принять мою присягу? От Змеиного Круга до Диадемы Пятнадцатый полк для империи дороже любого другого, и она хочет, чтобы солдаты Азгарота были готовы действовать, а не баклуши били, пока тянется процесс назначения нового командира.
Здесь, как и в тронном зале, не было нужды говорить, что почитание Цепи в Азгароте распространялось со скоростью чумной сыпи, и если бы королева Индсорит отклонила предложение Хьортта, во главе Пятнадцатого мог бы встать какой-нибудь забытый до поры дворянин, а не явный еретик. И все же он здесь, планирует заговор с Черной Папессой, – это даже почти забавно.
– Если бы мой дядя убедил вас нарушить клятвы раньше, то гражданская война закончилась бы значительно быстрее и с куда более удачным исходом.
– Я не нарушал никаких клятв, – запальчиво возразил барон. – Сегодня утром я поклялся защищать Багряную империю, ту же самую клятву я дал пятьдесят лет назад, и ее же принес мой сын… когда прошлым летом принял командование Пятнадцатым полком. Ту же клятву давала моя мать до меня. Сотни лет мы были частью Багряной империи, и ни один полковник из Азгарота не изменил своему долгу перед Короной.
– Перед Короной, а не перед дурой, которая ее носит. – Злобный тембр голоса И’Хомы резанул Хьортту слух почти так же, как правда, стоявшая за ее оскорбительным заявлением. – Насколько я помню, вы сопротивлялись Поверженной Королеве больше, чем любой другой лошадке из багряной конюшни?
– Я сомневаюсь, чтобы вы помнили такие вещи, учитывая, что были только в проекте у какого-то кардинала, когда Индсорит сбросила самозванку в пропасть. Клятвы я приносил королю Калдрууту задолго до того, как Кобальтовая Ведьма подняла против него восстание. И я давал отпор ее подонкам на каждом шагу, пока она не пробралась в Диадему и убийством не проложила путь к Короне. Но я здесь не для того, чтобы обсуждать ее прошлое: меня интересует ее будущее. Вам удалось выудить из Портолес что- нибудь еще? Я видел, как она выходила из кабинки.
– Не так много, как я надеялась, но ее молчание изобличает, как откровенная исповедь, – ответила И’Хома. – Она определенно агент Индсорит, теперь я в этом уверена. Анафема проболталась, что ее отсылают из города… Это может означать только одно: королева приказала ей довершить дело, которое ваш сын оставил незаконченным: выследить и убить Софию, прежде чем вся остальная Звезда обнаружит, что Поверженная Королева жива. Индсорит, должно быть, хочет, чтобы Софию убили тихо, в палатке, а не сделали опять мученицей на каком-нибудь поле боя при бесчисленных свидетелях.
Ненавистное имя вызвало нежеланные образы, пронесшиеся перед мысленным взором Доминго. Кровавые воспоминания о кровавых временах: сокрушительный разгром в Йеннеке, когда Пятнадцатый обратил в бегство толпу крестьян и копыта и копья стали такими же багряными, как кавалерийские штандарты; лес под Эйвиндом, где каждое дерево было увешано пленными солдатами; безумие в Ноттапе, которое можно объяснить только демонскими происками; и еще худшие события в Виндхэнде, о которых он слышал только рассказы, но и те внушали ужас. А теперь Холодный Кобальт восстала из могилы, чтобы убить единственного сына Доминго…
