– Ты спятил? – возмутилась я.
– Я вожу лучше, чем ты, даже когда с тобой все в порядке, – поддразнил он. – У тебя слишком замедленная реакция.
– Пусть так, но твое вождение не выдержат ни мои нервы, ни мой пикап.
– Пожалуйста, доверяй мне хоть немного, Белла.
Я сунула руку в карман и крепко сжала ключ в кулаке. Потом подумала и со сдержанной усмешкой покачала головой.
– Не-а. Ни за что.
Он удивленно поднял брови.
Я попыталась обойти его, направляясь к водительской дверце, и он, возможно, позволил бы мне, если бы я не пошатнулась. А может, и не позволил бы. Так или иначе, его рука, обвившаяся вокруг моей талии, превратилась в капкан, вырваться из которого невозможно.
– Белла, я уже потратил немало сил, чтобы ты осталась в живых. И я не дам тебе сесть за руль, потому что ты даже на ногах не стоишь. Кроме того, друг ни за что не позволит другу сесть за руль в нетрезвом состоянии, – ухмыльнувшись, напомнил он.
От его груди исходило немыслимо сладкое благоухание.
– В нетрезвом состоянии? – переспросила я.
– Тебя опьянило само мое присутствие, – на его лице играла дурашливая усмешка.
– И ведь не поспоришь, – вздохнула я. Деваться некуда, противиться ему невозможно ни в чем. Я подняла руку и разжала пальцы, роняя ключ; Эдвард с молниеносной быстротой выбросил руку вперед и беззвучно поймал его. – Только полегче, моему пикапу давно пора на пенсию.
– Логично, – согласился он.
– А на тебя, значит, мое присутствие не действует? – с досадой спросила я.
Подвижное лицо Эдварда опять преобразилось, стало ласковым и мягким. Он не ответил, только наклонился к моему лицу и медленно провел губами по щеке от уха до подбородка, а потом обратно. Я затрепетала.
– А реакция, – наконец шепнул он, – у меня все равно лучше.
14. Разум выше материи
Мне пришлось признать, что он и вправду водит машину неплохо – когда держит скорость в разумных пределах. На дорогу он почти не смотрел, однако шины ни разу не отклонились от середины ряда даже на сантиметр. Одной рукой он рулил, в другой держал мою ладонь. И смотрел то на заходящее солнце, то на меня – на мое лицо, волосы, которые ветер выдувал в открытое окно, на наши сплетенные руки.
Он нашел какую-то радиостанцию, где крутили старую популярную музыку, и начал подпевать песне, которую я слышала впервые. А он знал все слова до единого.
– Любишь музыку пятидесятых?
– В пятидесятые годы музыка была неплохой. Гораздо лучше, чем в шестидесятые или семидесятые… бр-р! – он передернулся. – Восьмидесятые – еще куда ни шло.
– А ты скажешь мне когда-нибудь, сколько тебе лет? – нерешительно спросила я, опасаясь испортить ему настроение.
– А это важно? – к моему облегчению, его улыбка по-прежнему была безмятежной.
– Нет, просто интересно… – я состроила гримасу. – Ничто так не мешает спать по ночам, как неразгаданная тайна.
– Интересно, расстроишься ты или нет, – задумался он вслух и снова засмотрелся на солнце. Шли минуты.
– А ты проверь, – не выдержав, предложила я.
Он вздохнул и уставился на меня в упор, напрочь забыв про дорогу. Должно быть, увиденное подбодрило его. Он перевел взгляд на заходящее солнце, при свете которого его кожа мерцала рубиновыми искрами, и заговорил.
– Я родился в Чикаго в 1901 году, – он помолчал, искоса посматривая на меня. С невозмутимым видом я терпеливо ждала продолжения. Слегка улыбнувшись самому себе, он продолжал: – Карлайл нашел меня в больнице летом 1918-го. Мне было семнадцать, и я умирал от «испанки» – испанского гриппа.
Я ахнула так тихо, что сама едва расслышала этот звук, но Эдвард его уловил. И снова впился в меня взглядом.
– Я плохо помню, что со мной было – с тех пор прошло немало времени, а человеческая память ненадежна. – После недолгого раздумья он продолжил: – Но помню, каково мне было, когда Карлайл спас меня. Это не пустяк, такое не забывается.
– А твои родители?
– К тому времени они уже умерли от той же болезни. Я остался один. Поэтому Карлайл и выбрал меня. В разгар эпидемии никто даже не заметил, что я исчез.
– А как он… спас тебя?
Прошло несколько секунд, прежде чем он ответил. Казалось, он с особой тщательностью подбирает слова.
– Это было трудно. Мало кто из нас наделен выдержкой, без которой этой цели не достичь. Впрочем, Карлайл всегда был самым гуманным, самым участливым из нас… Вряд ли найдется в истории хоть кто-нибудь, кто сравнится с ним, – он помолчал. – А мне было просто очень и очень больно.
По тому, как затвердели его губы, я поняла, что к сказанному он больше ничего не добавит. И я подавила любопытство, хотя оно было далеко не праздным. В связи с услышанным мне требовалось многое осмыслить, кое-что лишь начинало доходить до меня. Несомненно, быстрый разум Эдварда уже охватил все, что я упустила.
Негромкий голос прервал мои мысли:
