Она помолчала, глядя на меня исподлобья по-детски большими трагическими глазами.
– Если ты все знал, – проговорила она тихонько, – почему не сказал?
– Что, – спросил я с тревогой, – уже ощутила?
– Не в полной мере, – буркнула она, – но что-то не так. Я представляла это иначе. И бабушка говорит…
– Бабушки все знают, – согласился я. – О том старом мире. Но он меняется стремительно, а в нем бабушкам непонятно, неуютно и потому враждебно. Хотя каждый новый мир, как бы его ни ругали, лучше предыдущего.
– Даже того, – сказала она жалобно, – когда были принцы, принцессы и добрые волшебники?
– Даже тогда, – подтвердил я, – злые короли угнетали добрых, злая мачеха обижала Золушку, а добрые волшебники прятались по лесам от злых, захвативших власть…
Она прильнула к моей груди, прижалась крепко-крепко.
– Почему мне безопасно только с тобой?
Я прошептал в ее розовое ушко:
– Потому что я безопасное будущее.
Она пискнула:
– Хочется, чтобы ты был и моим будущим. Но в то же время и боюсь тебя.
– Почему?
Она сказала жалобно:
– Иногда от тебя веет просто космическим холодом. Я же чувствую! Но потом замечаешь меня, улыбаешься, и это жар, как в недрах Солнца…
– И тоже страшно? – спросил я.
– Тоже, – ответила она серьезно. – Но все равно с тобой как-то особо… Ты спасешь, что бы ни случилось. Ты обязательно спасешь!
– Да, – ответил я. – Это я сделаю.
Наутро я поспешил в центр наших биоинформационных технологий, Геращенко так обрадовался и расчувствовался, что обнял при встрече, чего почти никогда не делал.
– Ты здоров, – прошептал он, косясь по сторонам, – здоров как бык!.. Ну такой, бойцовский бык. Поджарый. Тьфу-тьфу, какие же мы молодцы, как же бог нас любит!.. Понимает, что работаем на благо всего мироздания.
– Понимает, – согласился я. – Тем более что бог и есть сама вселенная, а вселенная – бог. Он уже сейчас примерно знает, что и как будет делать со звездной материей, как управлять ею так, чтобы остановить коллапс мироздания… Потому как там мои мышки?
Он вскинул брови.
– Так ты же всех забрал к себе!
Я охнул.
– Издеваешься? А те, что остались?
– Наверное, – пробормотал он, – уже померли.
– Как померли?
Он сказал, защищаясь:
– Да сколько там того корма было в кормушках… Стой, куда побежал! Да пошутил я, что-то ты уже и чувство юмора потерял?
Я остановился, оглянулся. Он смотрит вслед с тревогой и любовью, настоящий отец солдатам науки, но головой покачивает с укором.
– Похоже, – признался я, – теряю. Юмор вообще-то больше свойство молодости, тогда все вокруг высмеивается и вышучивается, а когда все больше взрослеешь…
Он отмахнулся.
– Я вдвое старше, но чувства юмора не растерял. Так что не прикидывайся старцем.
– Ох, – сказал я, – видать, у меня ускоренное старение. Прогерия.
Он встревожился, понизил голос и сказал, пугливо посматривая по сторонам:
– Пойдем возьмем анализы. Если прогерия, надо срочно принимать меры. В этом вопросе некоторые подвижки уже есть…
– Ага, – сказал я злорадно, – нет в вас чувства юмора!
Он вздохнул с облегчением, мы вошли в длинный зал, приспособленный для масштабных опытов, когда в контрольных группах в клеточках живут по сотне-две мышек, едят, пьют и безобразничают, не понимая, почему с ними ничего не делают, как вот с теми собратьями на той стороне прохода.
До обеда общался с коллегами, но странное чувство в груди разрасталось все сильнее, пока не сообразил, что тянет уже в наш Центр по изучению рисков глобальных катастроф, так он звучит полностью, хотя для всех нас название слишком длинное, сокращаем так и эдак, пока не установится что-то как бы само собой, что и есть самое демократическое решение.
Вообще в нашей жизни слишком много такого, что совершается как бы само собой, что было нормально в старом безалаберном времени, потому такому для нас беспечно милому, но, увы, в будущем даже мелкая безалаберность может вызвать катастрофу.
