мерцающим сгустком, от которого и исходило растущее ощущение угрозы.
Постепенно сгусток принял форму и превратился в темный плоский призрак со смутно проступающими человеческими чертами, потом обрел цвет и объем. Все это длилось почти минуту, и вот наконец в комнату, пошатываясь, ступил человек. Мерцание угасло. Незнакомец согнулся пополам, уперев руки в колени и тяжело дыша. Лишь через несколько мгновений он осознал, что не один.
Волшебник и его праправнучка тем временем гадали: что это за приглушенные проклятия? Не вороньи ли это крики и не волчий ли вой?
Отродье, все еще тяжело дыша, распрямился и воскликнул:
– Ты? Ты! Но… Как?..
– А, брат Лестер. Добро пожаловать. Тут без тебя произошли некоторые перемены. Нужна твоя помощь. Позволь объяснить.
И тут Герис стукнула Отродье по затылку, потому что он как раз начал выделывать какие-то жесты спрятанной за спину рукой.
В комнату вошел Корбан Ярнейн.
– Он у нас, – сказал ему Девятый Неизвестный.
– Вот этот вот?
– Он самый.
– Совсем на мать не похож.
– Может, в отца уродился.
– Геданке я никогда не встречал. Не знаю. Хватай-ка его под мышки и забирай с собой.
– Хм…
– Чем более странным покажется ему окружение, когда очнется, тем скорее он станет слушать твои объяснения – захочет узнать побольше и понять, что происходит.
Фебруарен вгляделся в своего пленника. Он очень надеялся, что Железноглазый прав.
– Герис, берем?
29
Альтен-Вайнберг, весна
В открытую дверь постучал Титус Консент.
– Заходи, – сказал Хект, отодвигая в сторону сундук покойного Редферна Бехтера. – Что такое?
– Явился Альгрес Дриер. Хочет вас видеть. Кажется, чем-то расстроен.
– Чем – не сказал?
– Не прямо и не мне.
– Веди его сюда. Можешь подслушивать.
Хект полагал, что подслушивать его будут и так – хоть с разрешением, хоть без. Подчиненные с каждым днем все больше его опекали. Иногда он даже скучал по Мадуку и его «беззаботному» отношению.
Пайпера возмущало, что Предводителя Войска Праведных все больше изолируют от окружающего мира. Он снова повернулся к Бехтерову наследству.
Этот сундук Хект доставал, когда бывал не в духе. Он всегда гадал, не кроется ли тут некое важное послание? Не часть ли это хитроумного замысла? Или же доказательство того, что в мире все случайно? А его собственная жизнь? Идет ли она в соответствии с божественным планом или же представляет собой просто набор событий, в которых нет настоящего смысла?
Пайпер мог бы привести доказательства в пользу обеих гипотез. Будь он героем эпического сказания, в этом сказании уж точно отсутствовал бы традиционный сюжет, события не были бы связаны между собой и не сходились бы в одну точку к концу. В этом сказании полно было мелких перепутанных сюжетиков.
Титус Консент кашлянул, придержал дверь, впуская Альгреса Дриера, и удалился.
– И в вашей святая святых не выставлена вооруженная охрана? – удивился Дриер, оглядывая комнату.
– Молчите лучше, а то они еще вас услышат.
На Дриере снова красовалась форма браунскнехта, на рукавах темнели полоски черного шелка.
– Теперь к Безмятежному, наверное, и то проще пробиться, чем к вам.
– Меня это тоже утомляет. Но когда вдруг ноет плечо, я вспоминаю, зачем это все нужно, и пытаюсь смириться с тем, что люди, которые стараются сохранить мне жизнь, чересчур усердствуют.
