На «Мунтжаке» он освоился мигом — не в его натуре было испытывать дискомфорт, — и восстановил отношения с Элиотом на том же месте, где они прервались два года назад.
— Господи, ужас какой, — сказал Квентин.
— А вы думали. Нежусь это я в ванне, невинный, как новорожденное дитя — нет, сравнение неудачное, новорожденные на самом деле противные, — и тут один из моих банщиков заходит сзади с большущим кривым ножом и норовит перерезать мне горло. Избавлю вас от подробностей, — обычная реплика Элиота, когда он собирался изложить все самое жуткое шаг за шагом. — Я хватаю его за руку, он падает в ванну. Банщик он был так себе — думал, видно, что создан для лучшей доли, но и наемный убийца из него тоже не вышел. Он был совершенно не готов и даже близко не подвел нож к артерии. Когда он упал, я вылез и заморозил воду.
— По Диксону?
Элиот кивнул.
— Я все равно вылезать собирался. Там было столько солей, что я не знал, подействует ли, но все застыло как надо. Он выглядел, как Хан Соло,[39] замороженный в карбоните: сходство, доложу я вам, поразительное.
— Уж эти твои банщики, — сказал Джош. — Я лично требую гарем, невзирая на мораль, человеческие права и прочую лабуду.
— Лишил Бингла куска хлеба, можно сказать.
Загар к Элиоту не приставал, но солнце и ветер все же придали его бледной коже некоторую патину, и начинающая отрастать борода ему тоже шла. Роль бога-короля он отставил и командовал всеми с легкой фамильярностью — даже Бинглом, к тайному возмущению Квентина. Пробыв с этими людьми в море чуть ли не год, он знал их всех как облупленных.
— Потом я его, конечно, выпустил — сил не было смотреть, как он задыхается, — а он в благодарность ни слова нам ни сказал. Свирепый такой фанатик. Или лунатик. Генералы предлагали применить пытки, Дженет тоже к этому склонялась, но я не позволил. Сейчас он в тюрьме сидит. Я был потрясен, но видимо, верховным королем не станешь по-настоящему, пока тебя не попытаются убить в ванне. Кстати, если когда-нибудь это произойдет, пусть с меня напишут картину вроде «Смерти Марата».
Замять это дело не получилось; не знаю даже, что мне помешало — Филлори, вероятно. Так или иначе, сразу же вслед за этим начались чудеса — именно так, даже я не сумел подобрать лучшего слова. Начиналось с малого: смотришь на ковер или на вазу с фруктами и видишь, что краски делаются ярче, насыщеннее. За этим последовали беспричинные вспышки эмоций: гнева, горя, любви. Наши мужественные бароны рыдали, как дети. Такое действие обычно производят наркотики, но я их не принимал. Как-то ночью у меня в спальне запахло разными специями: корицей, жасмином, кардамоном и еще чем-то, чего я определить не сумел. Картины на стенах меняли фон — облака двигались по небу, а день превращался в ночь.
Далее, за обедом, передо мной повис охотничий рог; тому были свидетели. Открыв среди ночи дверь ванной, я оказался в лесу — пописать, конечно, и там можно, но все-таки.
Какое-то время я думал, что в самом буквальном смысле схожу с ума, но тут посреди тронного зала, средь бела дня и на глазах у всего двора, проросло сквозь ковер часовое дерево. Стоит себе, тикает, качается от неизрасходованной энергии и будто бы говорит: вот оно я, что собираетесь делать?
После этого я понял, что с головой плохо не у меня, а у Филлори.
Все это, не скрою, я расценивал как провокацию. Меня звали туда, куда я отнюдь не желал идти. Все эти штучки вроде рыцарских походов и короля Артура, на которые ты так падок, мне, уж не обижайся, всегда казались детской игрой. Потно, напряжно и не слишком изящно, если ты меня понимаешь. Чтобы ощутить себя избранным, призывы мне не нужны, я это и так ощущаю. Я умен, богат, хорош собой и вполне счастлив на своем месте, растворяясь атом за атомом в растворе чистейшей роскоши.
— Хорошо излагаешь, — вставил Квентин, подозревая, что Элиот отрепетировал этот пассаж заранее.
— А потом к нам в башню, на совещание, явился этот чертов Заяц-Провидец. Разбил графин с виски и напугал моего трепетного протеже до полусмерти. Всему есть предел. Утром я облачился в свою охотничью кожу, сел на коня и один выехал в Лес Королевы. Я никуда больше не езжу один, но для таких случаев существует свой протокол, и даже верховный король — особенно он — не может быть исключением.
— Лес Королевы… можешь мне не рассказывать.
— Но я как раз и намерен все тебе рассказать. — Крепкий бритоголовый юноша без всяких подсказок наполнил опустевший бокал Элиота. — Итак, я вернулся на эту твою поляну. Ты был прав, когда собирался пойти туда: именно так все и было задумано.
— Прав? Я верно расслышал? — Из-за усталости и выпитого вина это поразило Квентина особенно сильно. Он — как бы это
