Письма 1886-1917

Думаю, что вернусь к 1 декабря и что пробуду в Москве одну, две недели. Но… все – от здоровья, а я пока досадно медленно крепну. Могу взобраться на башню один. Могу даже кататься и пройти от дома до Нарзанной галлереи, но тут уже моим силам конец, и я карабкаюсь на извозчика.

Однако о деле.

Разберем, что – за Париж, что – против, но прежде всего: согласен ли? – Согласен. Почему? Во- первых, чтоб дать Вам и Егорову с Сацем что-нибудь нажить, а во-вторых, потому что мне все равно не остается ничего другого делать, как соглашаться. Ведь они видели постановку, будут ее копировать и либо рекламироваться Художественным театром, либо выдавать все, что мы сделали, за свое. Гораздо выгоднее, чтобы Париж знал о нас, чтобы ежедневно в афишах печаталась наша фирма. Такая реклама стоит больших денег. Кроме того, угодив Meтерлинку и ублажив его крашеную, но умную жену, можно будет получить от него и другую пьеску. А он пишет ее из современной жизни ².

Что же говорит за поездку?

1) То, что наша постановка будет показана там хорошо, а не плохо.

2) Будут писать о русских режиссерах и художнике, приехавших специально из России. Это важно для театра и приятно для нашего искусства.

3) Проветритесь, а то у Вас сейчас нехорошее настроение.

4) Получите деньги, хоть и обидно мало, а все-таки – деньги.

5) В Париже не будет морозов, как у нас (тем не менее берите побольше тепла).

6) Изучите немного французский театр, а это важно для режиссера.

Что против поездки?

1) В Париже наводнение. Значит, как и в прошлом году, сырость и болезни от нее. Не простудитесь!

2) Опасно и переутомление для почек.

3) Ремесленная, а не художественная работа.

4) Противно поддаваться нахальству Режан. […] Что бы они спросили с нас, если бы мы приехали брать у них секреты?! Впрочем, французская нация дала нам много хорошего в том же искусстве. Можно и возвратить ей часть долга.

Итог:

Поговорите с доктором, посмотрите анализ, запаситесь теплом как для мороза, так и для сырости и, если здоровье позволяет, – поезжайте.

Вернее всего, что между 1-ми 15-м я буду в Москве, а к 15-му, когда начнутся сильные морозы, меня погонят (может быть, даже вместе уедем).

Кто знает, может быть, приеду в Париж на первый спектакль. Все – от здоровья.

Сегодня исключение, и я обедаю наверху на воздухе и пишу это письмо на воздухе. Очень теплый день: 20 градусов на солнце и 10 – тень. Зато все это время было холодно.

Толстой не только подавил меня своим величием, но доставил мне эстетический восторг последними днями своей жизни. Но все вместе – так прекрасно, что становится страшно оставаться без него на этом свете. Мне, перенесшему болезнь, показалось, что с ним не так страшно было бы представиться