Что тогда толкнуло Люсию под руку, она не поняла ни тогда, ни потом. Но в какой-то момент почувствовала – пора. И вышла из укрытия.
– Бабушка!
Люсия подбежала к ней: не обнять, так хоть просто поздороваться.
– И ты тут? – отозвалась бабушка. – А впрочем, где тебе быть?.. Что ты помнишь, девочка?
– Кстати, как вышло, что ты сама все помнишь? – некстати влез Резанов.
Ангелия посмотрела на ученика, как на сделавшего лужу щенка.
– Базовые фактические воспоминания держу в зраках, – ответила она. – Кто я, что я, откуда я и все прочее.
– Настоящих зраках из Трилунья? – обалдел Резанов. – И много их у тебя?..
– Да уж парочка есть, но тебе далеко лезть, – оборвала его бабушка. – Вот что, ученик мой ненаглядный… Ты ведь уже понял, что моего внука для своих изуверских экспериментов не получишь? А теперь замри на минуту, дай старушке с внучкой пообщаться.
Арнольд тут же подхватил со стола ноутбук и уселся спиной к дамам, словно демонстрируя, что их дамские разговоры ему совсем неинтересны. Ангелия поманила внучку рукой. Люсия преодолела последние три шага, отделявшие ее от бабушки. Почему-то ей снова стало страшно. Она открыла рот, собираясь спросить что-то типа «как доехала?», но не успела.
– Чш-ш, ни слова, – сказала бабушка.
И положила руки на Люськины плечи. Хрупкие с виду ладони оказались неожиданно тяжелыми. Сначала руки были прохладными – как раз таким и казался весь облик Ангелии, – но спустя пару секунд они стали нагреваться. Очень быстро и до очень высокой температуры.
А потом началось что-то странное.
Сначала Люське показалось, что внутри ее головы загорелся огонек, потом – что лампочку зажгли. Еще миг спустя кто-то вошел, поставил эту лампу на стол, открыл Люськины мысли и прочитал, как книгу – с крупными буквами и яркими картинками. Даже нет, не так – неведомый чтец прочел не просто мысли девочки, но всю ее – с мечтами о блестящей судьбе, обидами и надеждами…
А потом все закончилось – Люсия даже не уловила момент, когда книгу ее мыслей закрыли, выключили свет. Она снова стояла посреди гостиной-офиса временного дома Резановых, а ее бабушка Ангелия смотрела на свою внучку, как на таракана (даже на Резанова она смотрела с большей теплотой). И еще она… Она отряхивала руки. Внутри Люськи что-то сжалось в болезненный комок.
Заплакать… даже малейшего желания не возникло. Зато хватило ума смотреть в пол, чтобы бабка не прочитала злости в ее глазах.
Ангелия схватила ее за подбородок своими цепкими пальцами, нимало не заботясь о том, что ногти драли нежную кожу до крови, заставила девчонку поднять голову. Под глазами бабушки, оказывается, темнели круги.
– Как только я вошла, я очень удивилась, почему это ты, как птичка радостная, скачешь на четвертый день после смерти мамы- папы, – без всякого выражения, даже без вопросительной интонации произнесла Ангелия. – Я ведь еще помню, как оно, осиротеть- то. Неделями рыдаешь, себя не помня, всем богам обещаешь быть хорошей, только маму верните… А ты… Людмила Закараускайте, я больше не считаю тебя своей семьей. Ты мне отныне никто, живи, как знаешь.
И безвольно уронила руку. На секунду она показалась Люське совсем старенькой и даже сморщенной. Но секунда эта прошла, и Ангелия распрямила плечи. Снова вернулся облик Снежной королевы.
– Ты слышал, Арнольд? – с горечью спросила она ученика. Тот, не оборачиваясь, поднял руку с вытянутым большим пальцем. А Ангелия продолжала: – Артурас, бедный мой сын, не смог распознать… А я-то, старая дура, все время их спрашивала, не происходит ли с девочкой чего-нибудь странного, хотя бы по мелочам. И верила на слово, двоим бездарям. Но ведь люди-то неглупые… были. Ладно, знаккера не распознали… Но как не догадались, что враг в семье растет?
– О чем ты, наставница? – Резанов развернулся от ноутбука. – Какой такой знаккер? Она четырехмерница от природы. Но ты же сама подчеркивала неустанно, что знаккерство – это немного иное…
Ангелия издала нервный смешок.
– Ты меня разочаровываешь
– Опять? Не воробьи, так куры?!
– Тьфу на тебя, бестолочь! – разозлилась бабка. – Курица – это всегда птица, но не всякая птица – курица. Четырехмерник почти всегда – знаккер. А знаккер – почти никогда четырехмерник. Понял? Опять не понял? Возьми десяток тех и десяток других. А теперь
