Мерзкий моллюск скользнул в мой нос, и я почувствовал его влажную слизь. Она капала мне на губу, а в носовой полости нарастала сверлящая, грызущая боль. Я чувствовал, как кровь течет, заполняя мне рот.
Венерианцы закрыли большие каменные ворота. Несколько скучающих охранников с винтовками бродили по периметру двора, поглядывая на нас. Мы лежали одни на сырых камнях двора, с горящими лбами.
Мрачные, серые облака. Навсегда.
Я никогда не увижу голубое небо, понял я, прежде чем провалиться в лихорадочный сон. Из наших носов текла слизь и кровь, пока мы лежали на камнях, свернувшись в клубок. Иногда охранники приходили и начинали кричать нам:
– Вставайте! Вы что, еще не понимаете нас?
В тот же день, чуть позже, я понял кое-что из того, что мне говорили.
– Хестон! Хестон, я, кажется, их понимаю!
Хестон застонал.
– Я думал, это ты кричишь мне оскорбления, только не понимал, почему ты называешь меня Кафтиг.
Я представил себе Эрика, рассказывающего нам, что носовые полости являются кратчайшим путем к мозгу и что этот слизень заполз туда, чтобы…
Я поднялся, шатаясь.
– Я могу стоять, – произнес я, – ты понимаешь меня?
– Вставай! – скомандовал венерианец Хестону. – Если ты меня понимаешь, вставай!
Хестон оперся на мое плечо. Он был взволнован.
– Мы пришельцы! Мы из другого мира. – Он указал на темное серое небо, раскинувшееся от горизонта до горизонта. – Мы спустились с той стороны облаков.
Венерианцы вокруг нас засмеялись лающим, повизгивающим смехом.
– Здесь ничего нет, кроме земли, а там – ничего, кроме облаков и пустоты.
Хестон не соглашался. Он продолжал спорить. В конце концов в ответ на его крики они сначала пригрозили ему, а потом били дубинками, пока Хестон не замолчал. А потом заставили меня отнести его, совершенно подавленного, через двор в маленькую тесную комнатушку.
Внутри было темно, сыро, пол устлан соломой. Мы вжались в угол, подальше от других венерианцев, которые зарычали при виде нас. Надзиратели заперли дверь на замок.
На следующее утро нас привели на посадочную площадку, куда опускались воздушные корабли, прибывшие из-за океана. Под наблюдением двух вооруженных венерианцев мы начали разгружать дирижабль. Пакеты с продуктами, бутылки с маслом, специи. Те товары, что империя отправляла в отдаленные провинции.
– Не понимаю, – сказал Хестон. – У них есть технологии. А мы разгружаем дирижабли. У них есть лазерные винтовки. Зачем им рабство? Это бессмысленно. Может быть, здесь нет капитализма или демократии? Может, мы должны принести им это?! Потому что, уверяю тебя, несколько здоровых, полнокровных американских грузчиков разгрузили бы его быстрее, чем какие-нибудь несчастные создания.
Кажется, я фыркнул, потому что Хестон удивленно уставился на меня.
– Капитализм и демократия прекрасно уживались с рабством до последнего столетия, командир. Такой была американская действительность до Гражданской войны. И, насколько я могу судить, посещая хлопковые поля, они по-прежнему друзья рабства. Ваша семья в Западной Вирджинии копает уголь, верно? Все они берут в долг у фирменных магазинов, арендуют дом и берут вещи в кредит? А если вы сможете заставить кого-то работать бесплатно, разве не будете получать наибольшую прибыль? Если вам важна только прибыль, то все скатится к этому.
Хестон перестал работать и взглянул на меня.
– Ты коммунист?
Я хотел возразить, но в этот момент один из надзирателей начал приближаться к нам с дубинкой в руках. Хестон поднялся и обругал его, за что получил несколько ударов по голове.
Я удивился, что Хестон и после этого продолжал размышлять вслух.
– Работать! – приказал надзиратель. – Не время для разговоров. Будете болтать, я с вас шкуру сдеру.
Мы отвернулись, продолжая перетаскивать вещи с борта на телегу; запряженные в нее шестиногие звери терпеливо топтались на месте.
– Нам надо поговорить с нужными людьми, – прошептал Хестон, когда мы вернулись. – Мы должны найти политика или ученого. Надо поговорить с лидерами, а не с рабочими и надзирателями. С тем, у кого власть в руках, и все будет нормально.
Командир продолжал верить. Он так думал, потому что для него это всегда было так. В его жизни были взлеты и падения, но в случае истинной несправедливости он всегда мог найти правильного человека и восстановить порядок.
Там были закон и справедливость. Он действительно верил в них. Мир для него двигался по вполне очерченным правилам.
– Когда мы с этим закончим, посмотрим, сможем ли мы обратиться к судье или к кому-то, кто в состоянии поговорить с нужными людьми.
