ноги привязали к бревнам, установленным в углублениях на одной из каменных плит. Венерианцы не пользовались кнутами. Они положили пушистых розово-белых пиявок ему на грудь и спину. Когда я приблизился, то услышал громкий чавкающий хруст, и Хестон снова закричал. Когда пиявки насытились, надзиратель снял их, и на коже нашего командира осталось глубокое отверстие с рваными краями, из которого сочилась кровь и черный гной. Оно пахло лакрицей и гнилью.
Венерианцы прошли мимо, бросая на меня косые взгляды. Я остановился перед Хестоном. Он посмотрел на меня замутненным от боли взглядом.
– Чарльз…
– Кто вас предал? – спросил я с состраданием.
Хестон закашлялся.
– Сначала я думал, что ты. Но это венерианец. Телькет. С южных болот. Он встал здесь и объявил всем, что я задумал. Зачем? Зачем ему это понадобилось?
– По той же причине, по какой это происходило всегда. Даже если бы ваше восстание удалось, большинство из наших сожителей-рабов умерло бы. Рабовладельческое общество жестко реагирует на восстания, и рабы знают это. А за предательство им гарантировано небольшое послабление. Большинство людей предпочитают синицу в руках.
Хестон заплакал.
– Они хотят продолжить эту пытку. Хотят убить меня.
– Может быть, нет, – ответил я, теребя браслет. – Живой, но искалеченный раб сам по себе убедительный пример для остальных.
– О боже, – слабо всхлипнул он.
Я подумал секунду, затем продолжил:
– Вы должны были предвидеть это, учитывая то, что я вас предупреждал. Некоторые из моих предков были рабами. Мой прадед боролся. Как вы. Был бит кнутом. Закован в кандалы. Клеймен. Но в один прекрасный день, после долгой, упорной борьбы он перерезал себе горло, потому что не мог жить под кнутом. Не то чтобы я знал, что все так и произойдет с вами, но я всегда вспоминал это с того момента, как нас поймали.
Хестон посмотрел на меня потерянным взглядом. Я сломал браслет и вытащил капсулу с цианистым калием.
– Вы не успели взять свою, – сказал ему я, – может быть, они не убьют вас. Просто будут продолжать мучить. Не знаю. Но я хочу дать вам это. На всякий случай.
Я положил капсулу ему на язык, как священник, дающий причатие.
– Спасибо, – прохрипел он.
Один из надзирателей ударил меня, крича, чтобы я пошевеливался. Я ушел, а они продолжили пытать его своими страшными пиявками. На этот раз насекомые ели его лодыжки, и Хенсон провис на бревнах.
К закату он был мертв. На губах его была пена от цианида.
5
– Я беременна, – сказала мне Мэйт, когда нас построили во дворе.
Мой взгляд расстроил ее. Она сжала мне руку.
– Не будь таким печальным, Чарльз с Земли.
– Я не знал, – произнес я.
– Чего не знал?
– Что у нас могут быть дети.
Она была венерианка. Мы все были гуманоидами, как отметил это Эрик еще в первый день, когда нас поймали. Он говорил об общем развитии, панспермии. И о других, еще более необычных причинах, почему тут возникли человеческие существа. А потом я осознал весь ужас произошедшего.
– Какая жизнь ждет моего ребенка? – спросил я. Я вспомнил себя в четыре года, свободного, играющего на траве, не обращающего внимания на зов мамы из окна. Я представил себе своего сына, разгружающего корабли. Избитого кнутом, сломленного.
– Здесь много тех, кто прожил в рабстве всю жизнь и состарился здесь, – сказала Мэйт. – Мы привыкнем. Все привыкают. – В ее голосе звучали печаль и безысходность.
Несколько дней я ходил как потерянный. Мой мир сузился до каменной улицы и платформы, на которой разгружались дирижабли. Я мог с закрытыми глазами дойти туда из нашего барака, когда, невыспавшийся, ранним утром волочил ноги на работу, а потом тащился в то место, которое уже называл своим домом.
Мои мечты (когда у меня было достаточно сил, чтобы мечтать) от воспоминаний о голубом небе перешли к желанию снова летать. Это желание перешло в подсознательное решение, и мне казалось, что мне обрубили последние надежды, когда я представил, что мой ребенок появится тут на свет.
Но в один прекрасный день, наблюдая, как серебристый дирижабль спускается на посадку, как затягивается швартовочный канат, я понял, как мне
