– Ну что, Инсил придет?
– Он в увольнении, – сказала Талиба, беря его медицинскую карту, чтобы проверить, какие лекарства нужно давать.
– Черт!
Сааз ничего не говорил ему про увольнение.
– Ну-ну, капитан, – сказала она, встряхивая бутылочку.
– Талиба, тогда полиция. Позвоните в военную полицию. Сейчас же. Это очень важно.
– Сначала лекарства, капитан.
– Хорошо. Но обещайте сделать это, как только я приму лекарства.
– Обещаю. Откройте рот пошире.
– А-а-а-а…
Черт бы подрал Сааза с его увольнением. Черт бы подрал его дважды за то, что он вообще не обмолвился об этом. А Тоон – ну и крепкие нервы! – пришел его навестить, проверить, помнит он или нет.
А что случилось бы, если бы он помнил?
Он снова нащупал ножницы под подушкой. Те никуда не делись – холодные и острые.
– Я сказала им, что дело срочное, и они ответили, что уже едут, – сказала Талиба, входя в палату, на сей раз без стула, и посмотрела на окна: снаружи по-прежнему бушевала метель. – А я должна дать вам кое-что, чтобы вы не уснули. Они хотят, чтобы вы были во всеоружии.
– Я и так во всеоружии. Я и так не сплю.
– Ну-ну, не шумите. И примите-ка вот это.
Пришлось принять.
Он уснул, сжимая ножницы под подушкой, а белизна за окном все наступала и наступала и наконец, путем дискретного осмоса, стала слой за слоем проникать через стекло, сама собой устремилась в его голову, начала медленно вращаться на орбите вокруг него, соединилась с белым тором бинтов, растворила и развязала их, а остатки поместила в угол комнаты, где собрались белые стулья – они что-то бормотали, потом, сговорившись, стали медленно надвигаться на его голову, окружая ее все плотнее и плотнее, кружась в дурацком танце наподобие снежинок, убыстряя темп по мере приближения к нему, и в конце концов стали повязкой, холодной и плотной повязкой на его горячечной голове, после чего нашли обработанную рану, проникли сквозь кожу и кости черепа и с кристаллическим хрустом, холодные, вонзились в мозг.
Талиба открыла двери палаты и впустила офицеров.
– Вы уверены, что он вырубился?
– Я дала ему двойную дозу. Если не вырубился, то, значит, мертв.
– Но пульс есть. Проверьте его руки.
– Хорошо… Ух ты! Нет, вы только посмотрите!
– Ух ты!
– Это моя вина. А я-то думала, куда они делись. Прошу прощения.
– Вы все отлично сделали, детка. А теперь вам лучше уйти. Спасибо. Эту услугу не забудут.
– Хорошо…
– Что?
– Это… это случится быстро? Прежде чем он проснется?
– Конечно. Ну да, конечно. Он даже не узнает. Ничего не почувствует.
…И вот он проснулся на холодном снегу, пробудился от того, что леденящий взрыв внутри его вырвался на поверхность, – проник сквозь его поры и с воем вылетел наружу.
Он проснулся, зная, что умирает. От метели уже онемела половина лица. Одна рука застряла в утрамбованном снегу под его телом. Он все еще был в госпитальной пижаме. Холод был не холодом, а какой-то оглушающей болью, вгрызавшейся в него со всех сторон.
Он поднял голову и оглянулся. Ровные снежные наносы высотой два-три метра в слабеньком – возможно, рассветном – мерцании. Снегопад немного стих, но еще не закончился. В последний раз, когда он слышал метеосообщение, было минус десять, но из-за леденящего ветра казалось, что воздух намного, намного холоднее. Болело все – голова, руки, ноги, гениталии.
Его разбудил холод. Видимо, так. И через короткое время, иначе он был бы уже мертв. Наверно, они просто бросили его. Знать бы, в какую сторону они пошли, – и направиться вслед за ними…
Он попытался пошевелиться, но не смог. Он испустил внутренний крик, чтобы собрать свою волю в кулак – такой крепкий, как никогда прежде… но удалось только перевернуться и сесть.
Это усилие далось ему с невероятным трудом: пришлось выкинуть руки назад, чтобы опереться на них и не упасть. Он почувствовал, как обе руки
