Выбор оружия. Последнее слово техники (сборник)

произведения, так по-человечески кричащие об их собственной бесчеловечности. Я, столько прочтя и просмотрев о них, не думала, что они способны на такое, а сюрпризов я не люблю.

Я оставила этот островок и пошла по правому берегу в сторону Лувра, побродила по его залам и галереям, смотрела, но не видела, пытаясь успокоиться. Я секретировала немного спокоина[11] и, когда вышла к Моне Лизе, уже вполне владела собой. Джоконда меня разочаровала; слишком маленькая, бурая и окруженная людьми, вспышками, охранниками. Дама безмятежно улыбалась за своим толстым стеклом.

Я не могла найти места присесть, а ноги у меня начали гудеть. Поэтому я направилась в Тюильри, побродила по широким и пыльным аллеям между небольшими деревцами и наконец нашла скамейку у маленького восьмиугольного прудика, в котором мальчики и их папаши пускали яхточки. Я села и принялась наблюдать за ними.

Любовь. Может, это была любовь. Могло такое случиться? Мог ли Линтер влюбиться в кого-нибудь, а корабль забеспокоился, что тот надумает остаться, когда и если нам придется отправляться дальше? Если именно так начинались тысячи сентиментальных историй, это вовсе не означало, что такое не могло случиться еще раз.

Я сидела у восьмиугольного прудика, думая обо всем этом, и ветер, трепавший мои волосы, надувал паруса маленьких яхт: этот невнятный ветерок носил кораблики по покрытой рябью воде, те ударялись в берега, где их ловили пухлые ручки и отправляли в новое плавание по волнам.

Я направилась назад по эспланаде Инвалидов, где напоминания о войне были более предсказуемыми: старые танки «пантера», стволы древних пушек, сваленные у стены штабелем, словно трупы. Я позавтракала в маленьком прокуренном кафе у метро «Сен-Сюльпис»; ты садишься на высокий табурет у стойки, они выбирают для тебя свежий, с кровью кусок мяса и кладут на решетку гриля, где он жарится на открытом огне. Мясо шипит на гриле прямо перед тобой, а ты тем временем попиваешь аперитив и говоришь им, когда, по-твоему, мясо готово. Они то и дело снимали его и предлагали мне, а я то и дело повторяла: «Non, non; un peu plus… s’il vous plait».

Мужчина рядом со мной ел свою порцию – из его куска еще сочилась кровь. Проведя несколько лет в Контакте, к таким вещам привыкаешь, но я все еще удивлялась, что могу сидеть там и делать это, в особенности после мемориала. Я знала немало людей, которых одна мысль об этом привела бы в ярость. Правда, с другой стороны, это вызвало бы отвращение и у миллионов вегетарианцев-землян (интересно, стали бы они есть наше искусственно выращенное мясо?).

Черная решетка над жестяной коробкой с горящими углями напоминала мне о решетках в мемориале, но я сидела, стараясь не поднимать головы, и съела если не все, то по крайней мере большую часть. Я позволила подействовать на меня двум стаканам красного вина, и когда закончила с обедом, то снова почувствовала себя в своей тарелке и дружески расположенной к аборигенам. Я даже заплатила без напоминаний (совершенно невозможно приспособиться к этой нелепости – покупать) и вышла наружу, на яркое солнце. Я направилась назад к Линтеру, поглядывая на магазины и здания и стараясь не попасть под машину. По пути я купила газету, желая узнать, что считают важным наши хозяева, не подозревающие, что у них гости. Важным делом была нефть. Джимми Картер пытался убедить американцев расходовать меньше бензина, а у норвежцев взорвалась платформа в Северном море. Корабль в последних резюме упоминал обе эти новости, но, конечно же, он знал, что меры Картера претерпят в ходе обсуждения радикальные изменения, а причиной взрыва на буровой установке была смонтированная задом наперед труба. Я купила и журнал, а потому к Линтеру прибыла с номером «Штерна», предполагая, что мне придется уехать. Я уже составила примерный план: продолжая тему войны, смерти и мемориалов, я поеду в Берлин, в эту разделенную столицу Третьего рейха, к могилам воинов Первой мировой и на места былых боев. Но машина Линтера оказалась во дворе, припаркованная рядом с моим «вольво». У него был «роллс-ройс сильвер клауд»; корабль считал, что нужно потакать нашим маленьким слабостям. По крайней мере, он считал, что такая нарочитость – лучшее прикрытие, чем подозрительные попытки оставаться незаметным. Западный капитализм в особенности позволял богатым некоторые поведенческие отклонения – как раз достаточно для объяснения наших странностей, если возникнут вопросы.

Я поднялась по ступенькам, нажала на кнопку звонка, подождала некоторое время, прислушиваясь к звукам в квартире. Маленькое объявление на другой стороне дворика привлекло мое внимание и вызвало кислую улыбку.

Линтер появился с серьезным лицом, открыл дверь, придержал ее для меня, чуть поклонился.

– Мисс Сма. Корабль предупредил меня о вашем визите.

– Привет, – сказала я и вошла.

Квартира оказалась гораздо больше, чем я ожидала, пахла кожей и свежим деревом. Она была светлая и просторная, хорошо декорированная и наполненная книгами, пластинками, пленками, журналами, картинами и objets d’art[12] и ничуть не напоминала мое жилище в Кенсингтоне. У нее был жилой вид.

Линтер показал мне на большое кожаное кресло в одном из углов персидского ковра, устилавшего паркетный тиковый пол, а сам, повернувшись ко мне спиной, пошел к бару.

– Вы пьете?

– Виски, – ответила я по-английски, – шотландский или ирландский – без разницы.

Садиться я не стала, а прошлась по комнате, осматриваясь.