– Тут до дури разного пакостного народа. Не надо, и все! – отрубил он.
– Ладно, – вздохнула я.
Переобулась, Арт выбросил пакеты, сослужившие мне неплохую службу, в мусорный бак. И мы отправились в кафе.
Полдороги Арт был мрачнее тучи, и я боялась слово сказать. Наконец он сам заговорил:
– Кит с Ундиной танцуют степ. Знаешь такой танец?
– Нет. Я только вальс умею танцевать. Ну и польку немножко.
Но Арт будто и не слышал моего ответа.
– Степ – это… не просто танец. Это наше. Из Трущоб. Понимаешь? Там такой ритм… Если ты техно, ты должна понять. Ради степа мы даже заключаем перемирие с Южным берегом.
– Разве… вы враждуете с Южным берегом?
– Конечно. Потому что они уроды. Из-за них нас, с Западного, тоже считают уродами. – Арт помолчал и добавил: – Но танцуют, как боги. И девчонки у них красивые. Рил раньше жила на Южном, пока ее родители не развелись, как и мои. Она всего год на Западном.
– Ты считаешь Рил красивой? – поинтересовалась я.
Арт пожал плечами:
– Да. Вполне.
– А Ундину?
– Ундина – девушка Кита. Я на нее не смотрю – кроме тех моментов, когда степ танцует. – Арт улыбнулся. – Из-за степа к нам даже искин раньше ходил. Тоже танцевал, представляешь?
– Да ты что!
– Ага! Потом перестал, жалко.
– Вы же не любите искинов.
– Этот единственный нормальным был.
Больше Арт не стал ничего рассказывать. Погрустнел и оставшийся путь думал о своем.
Ну вот и кафе наконец. Но на сей раз Арт завернул за угол, мы вошли с черного хода и попали в кухню. Душно, дымно, повара в красных фартуках и таких же колпаках снуют туда-сюда, жарят, варят и не обращают на нас внимания. Только один кивнул Арту – видимо, его тут хорошо знали.
В углу стояла тележка, а возле нее возился мужчина. Колпака на нем не было, а фартук был синим, а не красным. Он стоял к нам спиной и заталкивал на тележку черные мешки – с мусором наверное. У нас в интернате такие же.
– Пап… – негромко позвал Арт.
Мужчина обернулся. Вот уж никогда бы не подумала, что это отец Арта. Скорее уж дедушка. Смотрел он так, будто его только что разбудили, и он еще не понял, где находится. Но увидел меня, и глаза его заблестели:
– Ньютка! Ты откуда? Приехала?
– Да что ты, папань! – с досадой проговорил Арт. – Это не Ньюта, ну посмотри! Ньюта старше меня на семь лет!
– Да… точно… – пробормотал отец Арта. – Ньютке уже двадцать один… нет. Двадцать два! А я гляжу – водолазка с мороженкой. Я ей покупал…
Арт вздохнул, но ничего не сказал.
– Тебя как зовут, лапуля?
– Пчелка. Здравствуйте!
– Здравствуй, здравствуй… Пчелка. Ишь как. А меня – дядя Патрик.
– Очень прия…
– Пап, мы пришли, во-первых, за гитарой. Она на месте? – перебил Арт.
– А ты что думаешь, я пропил ее, что ли? Свою гитару? – вскинулся дядя Патрик.
– А во-вторых, – как ни в чем не бывало продолжал Арт, – у Пчелки есть вот такая штука, не мог бы ты ее починить?
Он показал на мой медальон.
Увидев медальон, дядя Патрик замер.
– Балеринка… – пробормотал он. Смотрел, не отрываясь, не трогая руками. Наконец произнес: – Откуда ты, девочка?
– Пап, только не здесь, – тихо напомнил Арт. – Давай я выброшу твой мусор, идите с Пчелкой домой.
Арт ухватился за ручку тележки и покатил ее к вы ход у.
– Да-да, конечно, – засуетился дядя Парик. – Пойдем, девочка!
Пройдя длинным фиолетовым коридором – видимо, кафе здесь уже заканчивалось, – мы очутились перед дверью, выкрашенной такой же краской, как и стены. За дверью оказалась крошечная комнатка с кроватью и еще какой-то мебелью, но я не заметила. Я увидела другое. На стене висели две гитары.
