не совсем в ту точку, куда предполагалось.
Я встряхиваю головой, чтобы отделаться от неотвязного ощущения того, что мы столкнулись с чем-то непонятным. Нет, помощь прибудет. Пусть здесь деревья выше обычных, кошки в разы крупнее своих сородичей и еще бог весть что не так, но эта планета видоизменена, а значит, где-то здесь есть люди, и они не могли не заметить крушения огромного космического лайнера.
Лилиан молчит с тех пор, как мы покинули поляну, где я убил кота, и вопреки всякой логике я вдруг понимаю, что скучаю по ее голосу, пусть даже она осыпает меня колкостями. По крайней мере, когда я на нее злюсь, то чувствую прилив сил, а это молчаливое уныние заразительно.
– Тут не совсем пятизвездочная каюта, к которой вы привыкли, – говорю я веселым голосом, который всегда сильно ее злит. Она не отвечает, не двигается – ничего. Я достаю флягу, наполненную очищенной водой из речки. – Когда все закончится, я дам вам жалобную книгу, чтобы вы кому-нибудь пожаловались, что угодили сюда.
Она привстает на локте и долго смотрит на меня усталым сердитым взглядом.
– Надеюсь, вы сделаете вторую постель, майор.
Ее голос звучит устало, но она все еще пытается язвить.
Подавив безумное желание улыбнуться, я опускаю голову и сгребаю листья в две кучи. Она тут же замолкает и лежит, не двигаясь. Ну а я, оставшись один, невольно думаю о доме.
Нельзя думать о нем слишком долго. Нельзя мысленно представлять, как мама узнает о крушении «Икара», как отец пытается подобрать слова.
Я хорошо помню, как мы страдали, когда нам рассказали об Алеке, как мы проживали день за днем, перебросившись не более чем парой слов. Мама несколько месяцев не писала стихов, а отец смотрел непонимающим взглядом на горы еды, которую приносили соболезнующие соседи. Я сбегал с уроков и каждый день взбирался на утесы, рискуя свернуть себе шею, пробирался через заросший лес, пока не обнаруживал, что заблудился и валюсь с ног от усталости. Но даже это не спасало меня от мучительной бессонницы.
Постепенно мы научились о нем говорить и иногда вспоминать не только с грустью. Мама снова взялась за перо, и, хотя поэзия ее изменилась навсегда, все же она вновь писала. Папа снова стал преподавать, а я – ходить в школу.
Я с нетерпением ждал, когда мне исполнится шестнадцать, чтобы записаться добровольцем. Как будто, надев мундир и выжив в окопах, я вернул бы брата, которому выжить не удалось.
До сих пор не знаю, верил ли он в то, что делал, чувствовал ли, что меняет мир к лучшему, когда каждые несколько месяцев подавлял восстания мятежников в колониях. Считал ли он, что мятежи вспыхивали не без причины? Иногда я в этом уверен. Или ему просто нравилось воевать? А может, он хотел побывать в новых местах? Когда он выбрал свой путь, я был еще слишком юным, и мне не пришло в голову спросить его обо всем этом, а потом, в переписке, мы обсуждали только обыденные темы. Когда смерть кружит возле родных и близких, о ней не говоришь. Незачем привлекать внимание Жнеца.
Когда я сказал родителям, что пойду добровольцем, они, как могли, противостояли моему выбору, пытались отговорить, но в конце концов смирились с моим решением. Я знаю, что они каждую неделю ждут от меня весточку: так они понимают, что я жив.
Я должен вернуться домой.
И отгоняю мысль о том, что могу и не вернуться.
Они не должны потерять еще одного сына.
– Вы успели добраться до равнин?
– Нет, мы разбили на ночь лагерь в лесу. В первые несколько дней мы мало прошли. Я могу попросить поесть?
– Еще не время, майор. В каком состоянии была мисс Лару?
– Спокойна и собранна.
Глава 12. Лилиан
Уверена, он знает, как я ненавижу эти его «разведки». Наверняка он бродит по лесу, только чтобы спровоцировать меня. Думает, что без меня ему было бы лучше. Или вообще жалеет, что не дал вчера той зверюге полакомиться мной.
Полдень, ярко светит солнце; я сижу на одеяле, расстеленном прямо на грязной земле. Меня это не слишком волнует: платье и так уже безнадежно испорчено – подол висит лохмотьями, юбка грязная. Как выглядят волосы и лицо, я могу только догадываться; здесь на меня некому смотреть, кроме майора, время от времени поглядывающего в мою сторону. Никого другого рядом нет, но я должна постараться выдержать все с достоинством.
Он всегда возвращается, знаю, что и сейчас вернется, но в подсознании все равно пульсирует страх. А вдруг не вернется? Вдруг упадет с какого-нибудь обрыва и свернет себе шею, и я останусь совсем одна? Вдруг моя последняя колкость была слишком обидной?
Лес полон звуков и движений, за которыми я не могу уследить: только подмечу краем глаза, как что-то промелькнуло, а оно уже скрылось из виду. Майор этого словно не видит, а если и замечает, то не беспокоится. Но у меня такое ощущение, что лес нашептывает мне что-то на ухо. Иногда мне кажется, что я слышу голоса, но умом понимаю: я просто ищу что-то знакомое в этом таинственном месте. Я привыкла быть среди людей, и разум превращает звуки дикой природы в успокаивающие голоса.
