— Я услышал вас, старший сержант, но не могу пойти вам навстречу. Против Тианы Рейс найдены серьезные улики. Она арестована и будет незамедлительно препровождена в участковую тюрьму. Однако приблизительно через две недели состоится судебный процесс, и если вы напишете характеристику, уверен, она будет учтена среди прочих показаний.
Блондины не стали возмущаться наподобие Райана с Диком и, послушно склонив головы, вышли в коридор. Но возмущение от них и не требовалось: я и без того пребывала в таком шоке от речи Миллорна, что даже почти забыла о собственном незавидном положении. Впрочем, к реальности меня возвратили быстро.
— Все готово? — спросил, указывая на бланки, Уилфорт.
— Да, — ледяным тоном ответила я и протянула ему бумаги.
А ведь когда-то говорил, что за меня можно запросто отдать жизнь. «Не за тебя, а за женщин вообще, — заметил циничный внутренний голос, который спит где-то внутри меня и просыпается именно в таких критических ситуациях. — И еще он сказал, что работать с вами совершенно невозможно. Вот теперь и не придется».
— Можете уводить, — бросил Роверу Уилфорт, мельком взглянув на заполненные бланки.
И, больше ничего не говоря, даже не одарив меня прощальным взглядом, вышел из кабинета. А на моих запястьях снова сомкнулись стальные браслеты.
Спускаться на тюремный этаж мне, разумеется, прежде доводилось, и неоднократно, но никогда — в таком качестве. Стражник по имени Грейв, с которым я тоже была шапочно знакома, не скрыл удивления, увидев меня, но тем не менее продолжил действовать, как полагается в таких случаях. Так сказать, странно, но не шокирующе. Я все же не первый страж, который оказывается, по той или иной причине, в тюрьме.
— Оружие, — первым делом сказал Грейв.
Ровер протянул ему мой арбалет, уже разряженный. Грейв написал на маленькой розовой бумажке (цвет, необыкновенно нелепо смотревшийся в данной обстановке) мое имя и приложил листок к арбалету. Сверкнула тонкая белая полоска, и бумажка приклеилась к оружию. Простенькая светлая магия.
Форменный камзол мне, к счастью, пока оставили (я отлично помнила, что на тюремном этаже совсем не тепло), но шевроны сняли. Сержантом тель-рейской стражи я более не являлась.
Процедура обыска была короткой и, на общем фоне, унизительной не показалась. Мне вручили полинявшую, но чистую простыню, свернутое одеяло и провели в коридор. По обе стороны от нас располагались тюремные камеры. Что происходит внутри, можно было увидеть лишь через зарешеченные окошки, располагавшиеся в каждой двери. Но я, понятное дело, не останавливалась и не приглядывалась.
— В общую или в одиночку? — уточнил у Ровера Грейв.
— В одиночку, конечно! — воскликнул Ровер, по-моему, даже возмутившийся таким вопросом. — Она же наша, из стражей, как ее можно к преступникам сажать? Может, она кого-то из них сама же сюда и отправила.
Грейв покивал, дескать, да, конечно, но уточнить-то надо было.
Через две минуты я уже осталась одна — стоять, прислонившись плечом к внутренней стене камеры и слушать удаляющиеся звуки шагов. Свет, попадавший внутрь через дверное окошко, позволял оглядеться, особенно когда глаза немного привыкли. Темно-серые каменные стены, такой же пол, да и потолок тоже. Прямоугольная каменная коробка. У стены напротив двери стояла низкая и узкая кровать. Подушка отсутствовала, зато имелся тонкий матрас. В сочетании с выданной мне постелью жить можно.
Меня передернуло от собственных мыслей. Жить можно. И сколько мне предстоит здесь жить? По всему выходит, что как минимум две недели. Но это если мне удастся убедить судью в собственной невиновности, а если нет… Меня ударило в жар, несмотря на низкую температуру воздуха, и я поспешила вытереть со лба крупные капли пота. Если меня не оправдают, то я проведу здесь долгие месяцы. Ну пусть не здесь, пусть в другой тюрьме и другой камере, какая разница? С другой стороны, если подумать, разница есть. Переведут меня в одиночку или в общую камеру? Второй вариант пугал сильнее, несмотря на то, что я точно знала: срок в одиночке считается более суровым наказанием.
Судорожно выдохнув, я снова вытерла лоб ладонью. Не надо паниковать, нет, нельзя, от паники станет только хуже. Мне необходим холодный ум, чтобы продумать способ защититься в суде. Если я этого не сделаю, последствия будут страшными. Последняя мысль снова вернула меня на грань панического состояния. Да и за грань я перешла очень быстро…
Какое-то время нервно мерила камеру шагами, потом села прямо на пол, прислонившись спиной к стене. Подумала, что сидеть на одном месте не смогу: паника требовала возобновить хождение из стороны в сторону. Но почему-то почти сразу после этой мысли я уснула. Не так чтобы крепко уснула, конечно, но задремала. То и дело просыпалась, поднимала съехавшую к плечу голову и снова задремывала, невзирая на боль в затекшей шее. Перебираться на кровать отчего-то было страшно. А организм, видимо, боролся с охватившим меня состоянием, вводя в сон. Своего рода естественное успокоительное…
Проснувшись окончательно, я понятия не имела, сколько сейчас времени. Карманные часы у меня были, но их отобрали вместе с прочими вещами.
