– Я тоже не знаю. Из клетчатки гонят спирт, товарищ Барабаш. Это ясно даже и ежу.
Бэла молчал.
– Кто на Бамберге имеет оружие? – спросил Юрковский.
– Не знаю, – сказал Бэла. – Я не мог выяснить.
– Но оружие все-таки есть?
– Да.
– Кто санкционирует сверхурочные работы?
– Их никто не запрещает.
– Вы обращались к управляющему?
Бэла сжал руки.
– К этой сволочи я обращался двадцать раз. Он ни о чем не желает слушать. Он ничего не видит, не слышит и не понимает. Он очень сожалеет, что у меня плохие источники информации. Знаете что, Владимир Сергеевич, либо вы меня отсюда снимайте к чертовой матери, либо дайте мне полномочия расстреливать гадов. Я ничего не могу сделать. Я вразумлял. Я просил. Я угрожал. Я даже пытался бить морды. Это стена. Для всех рабочих комиссар МУКСа – красное пугало. Разговаривать со мной никто не желает. «I don't know anything and it's not any damn business of yours»[Ничего я не знаю, и не ваше это, черт побери, дело (англ.).]. Плевать они хотели на международное трудовое законодательство. Я больше так не могу. Видели плакаты на стенах?
Юрковский задумчиво смотрел на него, вертя в пальцах белого ферзя.
– Здесь не на кого опереться, – продолжал Бэла. – Это либо бандиты, либо тихая дрянь, которая мечтает только о том, чтобы набить свой карман, и ей наплевать, сдохнет она после этого или нет. Ведь у них настоящие люди сюда не идут. Отбросы, неудачники. Люмпены. У меня руки трясутся по вечерам от всего этого. Я не могу спать. Позавчера меня пригласили подписать протокол о несчастном случае. Я отказался: совершенно ясно, что человеку вспороли скафандр автогеном. Тогда этот подлец, секретарь профсоюза, сказал, что будет на меня жаловаться. Месяц назад на Бамберге появляются и в то же утро исчезают три девицы. Я иду к управляющему, и этот стервец смеется мне в лицо: «У вас галлюцинации, мистер комиссар, вам пора вернуться к вашей жене, вам уже мерещатся девки». В конце концов, в меня трижды стреляли. Да, да, я знаю, что ни один дурак не старался в меня попасть. Но мне от этого не легче. И подумать только, меня посадили сюда, чтобы охранять жизнь и здоровье этих обормотов! Да провались они все…
Бэла замолчал и хрустнул пальцами.
– Ну-ну, спокойно, Бэла, – сказал строго Юрковский.
– Разрешите мне уехать, – сказал Бэла. – Вот товарищ, – он указал на Жилина, – это, вероятно, новый комиссар…
– Это не новый комиссар, – сказал Юрковский. – Познакомьтесь, бортинженер «Тахмасиба» Жилин.
Жилин слегка поклонился.
– Какого «Тахмасиба»? – спросил Бэла.
– Это мой корабль, – сказал Юрковский. – Вот что мы сейчас сделаем. Мы пойдем к управляющему, и я скажу ему несколько слов. А потом мы поговорим с рабочими. – Он встал. – Ничего, Бэла, не огорчайтесь. Не вы первый. У меня эта Бамберга тоже вот здесь сидит.
Бэла озабоченно сказал:
– Только нужно взять с собой несколько наших. Может случиться драка. Управляющий здесь подкармливает целую шайку гангстеров.
– Каких наших? – спросил Юрковский. – Вы же говорили, что ни на кого здесь положиться не можете.
– Так вы приехали один? – с ужасом спросил Бэла.
Юрковский пожал плечами.
– Ну, естественно, – сказал он. – Я же не управляющий.
– Ладно, – сказал Бэла.
Он отпер сейф и взял пистолет. Лицо у него было бледное и решительное. «Первую пулю я всажу в этого слизняка, – с острой радостью подумал он. – Пусть в меня стреляет кто угодно, но первую пулю получит мистер Ричардсон. В жирную, гладкую, подлую свою рожу».
Юрковский внимательно посмотрел на него.
– Знаете что, Бэла, – сказал он проникновенно, – я бы на вашем месте пистолет оставил. Или отдайте его товарищу Жилину. Я боюсь, что вы не удержитесь.
– А вы думаете, он удержится?
– Удержусь, удержусь, – сказал Жилин, улыбаясь.
Бэла с сожалением отдал ему пистолет.
Юрковский открыл дверь и остановился. Перед ним вырос молодцеватый сержант Хиггинс в свежей парадной форме и в голубой каске. Хиггинс отчетливо взял под козырек.
