– А во-вторых?
– Во-вторых, вы должны будете извиниться перед директором обсерватории.
– Нет! – сказал Юра.
– Придется.
– Нет.
– Что значит нет? Вы устроили драку в его обсерватории. Это отвратительно. И вы отказываетесь извиниться?
– Я не стану извиняться перед подлецом, – ровным голосом сказал Юра.
– Молчать, стажер! – проревел Быков.
Воцарилось молчание. Михаил Антонович горестно вздыхал и качал головой. Юрковский с изумлением глядел на Юру.
Жилин вдруг оттолкнулся от стены, подошел к Юре и положил руку ему на плечо.
– Простите, Алексей Петрович, – сказал он. – Мне кажется, надо дать Бородину рассказать все по порядку.
– А кто ему мешает? – сердито сказал Быков. Было видно, что он очень недоволен всем происходящим.
– Рассказывай, Юра, – сказал Жилин.
– Что тут рассказывать? – тихо начал Юра. Затем он закричал: – Это надо видеть! И слышать! Этих дураков надо немедленно спасать! Вы говорите – обсерватория, обсерватория! А это притон! Здесь люди плачут, понимаете? Плачут!
– Спокойно, кадет, – сказал Юрковский.
– Я не могу спокойно! Вы говорите – извиняться… Я не стану извиняться перед инквизитором! Перед мерзавцем, который науськивает дураков друг на друга и на девушку! Куда вы смотрите, генеральный инспектор? Все это заведение пора давно эвакуировать на Землю, они скоро на четвереньки станут, начнут кусаться!
– Успокойся и расскажи по порядку, – сказал Жилин.
И Юра рассказал. Как он встретился с Зиной Шатровой, и как она плакала, и как он понял, что необходимо вмешаться немедленно, и он начал со Свирского, который до того оброс шерстью, что верил всяким гадостям о любимой девушке. Как он заставил Аверина со Свирским «поговорить по душам», и как выяснилось, что Свирский никогда не называл Аверина бездарью и подхалимом и что Аверин даже не подозревал, что его неоднократно выводили ночью из комнаты Зины. Как отобрали у контролера Дитца гитару и узнали, что он никогда не распускал слухов про Базанова и Таню Оленину… И как сразу обнаружилось, что все это проделки Кравца и что Шершень не может не знать о них, и он-то и есть главный негодяй…
– Ребята прислали меня к вам, Владимир Сергеевич, чтобы вы что-нибудь сделали. И вы лучше что-нибудь сделайте, иначе они сами сделают… Они уже готовы.
Юрковский сидел в кресле за столом, и лицо у него было такое старое и жалкое, что Юра остановился и растерянно оглянулся на Жилина. Но Жилин опять еле заметно кивнул.
– За эти слова вы тоже ответите, – процедил сквозь зубы Шершень.
– Замолчи! – закричал маленький смуглый Аверин, сидевший рядом с Юрой. – Не смей перебивать! Товарищи, как он смеет все время перебивать?
Юрковский переждал шум и продолжил:
– Все это до того омерзительно, что я вообще исключал возможность такого явления, и понадобилось вмешательство постороннего человека, мальчишки, чтобы… Да. Омерзительно. Я не ждал этого от вас, молодые. Как это оказалось просто – вернуть вас в первобытное состояние, поставить вас на четвереньки – три года, один честолюбивый маньяк и один провинциальный интриган. И вы согнулись, озверели, потеряли человеческий облик. Молодые, веселые, честные ребята… Какой стыд!
Юрковский сделал паузу и оглядел астрономов. Все это сейчас зря, подумал он. Им не до меня. Они сидели кучкой и с ненавистью смотрели на Шершня и Кравца.
– Ладно. Нового директора вам пришлют с Титана. Два дня можете митинговать и думать. Думайте. Вы, бедные и слабые, вам говорю: думайте! А сейчас идите.
Они поднялись и, понурившись, пошли из кабинета. Шершень тоже встал и, нелепо качаясь на магнитных башмаках, подошел к Юрковскому вплотную.
– Это самоуправство, – сипло сказал он. – Вы нарушаете работу обсерватории.
Юрковский гадливо отстранил его.
– Слушайте, Шершень, – сказал он. – На вашем месте я бы застрелился.
12
«Кольцо-1». Баллада об одноногом пришельце
– Знаешь, – сказал Быков, глядя на Юрковского поверх очков и поверх «Физики металлов», – а ведь Шершень, пожалуй, считает себя
