Юрковский зябко повел плечами и открыл дверь в кают-компанию.
В кают-компании за столом сидели, пристегнувшись к стульям, пять человек в шубах с поднятыми воротниками. Они были похожи на будочников времен Алексея Тишайшего и сосали горячий кофе из прозрачных термосов. При виде Юрковского один из них отогнул воротник и, выпустив облако пара, сказал:
– Здравствуйте, Владимир Сергеевич. Что-то вы легко оделись. Садитесь. Кофе?
– Что у вас тут делается? – спросил Юрковский.
– Мы регулируем, – сказал кто-то.
– А где Маркушин?
– Маркушин ждет вас в космоскафе. Там тепло.
– Проводите меня, – сказал Юрковский.
Один из планетологов поднялся и выплыл с Юрковским в коридор. Другой, долговязый вихрастый парень, сказал:
– Скажите, среди вас больше нет генеральных инспекторов?
– Нет, – сказал Быков.
– Тогда я вам прямо скажу: собачья у нас жизнь. Вчера по всей обсерватории была температура плюс тридцать, а в кают-компании даже плюс тридцать три. Ночью температура внезапно упала. Лично я отморозил себе пятку, работать при таких перепадах температуры никому неохота, поэтому работаем мы по очереди в космоскафах. Там автономное кондиционирование. У вас так не бывает?
– Бывает, – сказал Быков. – Во время аварий.
– И это вы так целый год живете? – с ужасом и жалостью спросил Михаил Антонович.
– Нет, что вы! Всего около месяца. Раньше перепады температур были не так значительны. Но мы организовали бригаду помощи инженерам, и вот… сами видите.
Юра старательно сосал горячий кофе. Он чувствовал, что замерзает.
– Бр-р-р, – сказал Жилин. – Скажите, а нет ли здесь какого-нибудь оазиса?
Планетологи переглянулись.
– Разве что в кессоне, – сказал один.
– Или в душевой, – сказал другой. – Но там сыро.
– Неуютно очень, – пожаловался Михаил Антонович.
– Ну вот что, – сказал Быков. – Пойдёмте все к нам.
– И-эх, – сказал долговязый планетолог. – А потом опять сюда возвращаться?
– Пойдемте, пойдемте, – сказал Михаил Антонович. – Там и побеседуем.
– Как-то это не по правилам гостеприимства, – нерешительно сказал долговязый.
Наступило молчание. Юра сказал:
– Как мы забавно сидим – четыре на четыре. Прямо как шахматный матч.
Все посмотрели на него.
– Пошли, пошли к нам, – сказал Быков, решительно поднимаясь.
– Как-то это неловко, – сказал один из планетологов. – Давайте посидим у нас. Может, еще разговоримся.
Жилин сказал:
– У нас тепло. Маленький поворот регулятора – и можно сделать жарко. Мы будем сидеть в легких красивых одеждах. Не будем шмыгать носами.
В кают-компанию просунулся угрюмый человек в шубе на голое тело. Глядя в потолок, он неприветливо сказал:
– Прошу прощения, конечно, но разошлись бы вы, в самом деле, по каютам. Через пять минут мы перекроем здесь воздух.
Человек скрылся. Быков, не говоря ни слова, двинулся к выходу.
– Пойдемте, что ли, – сказал долговязый планетолог. – Посмотрим хоть, как люди живут.
Планетологи поднялись и потянулись за Быковым. Юра слышал, как Михаил Антонович отчетливо стучит зубами.
В торжественном молчании они прошли коридор, захлебнулись горячим воздухом в пустом кессоне и вступили на борт «Тахмасиба». Долговязый планетолог проворно стащил с себя шубу и пиджак и принялся сматывать с шеи шарф.
Теплую амуницию запихали в стенной шкаф. Потом состоялись представления и взаимные пожимания ледяных рук. Долговязого планетолога звали Рафаил Горчаков. Остальные трое, как выяснилось, были Иозеф Влчек, Евгений Садовский и Павел Шемякин. Оттаяв, они оказались веселыми, разговорчивыми ребятами. Очень скоро выяснилось, что Горчаков и Садовский исследуют турбулентные движения в Кольце, не женаты, любят Грэма Грина и Строгова, предпочитают кино театру, в настоящий момент читают в подлиннике «Опыты» Монтеня, неореалистическую живопись не понимают, но не исключают возможности, что в ней что-то есть; что Иозеф Влчек ищет в Кольце железную руду методом нейтронных отражений и при помощи бомб-
