– Или, – продолжил мистер Треск, утихомирив свой собственный огонь очередным глотком коньяка, – как гласит Золотое Правило: что бы ты ни сделал, оно рано или поздно к тебе вернется.
И хотя я все еще относился к тем, кто слушает, но не слышит, по спине у меня пробежал холодок предчувствия чего-то.
– Прошу, продолжайте ваш отчет, – проговорил я.
– Реакция объекта получилась именно такой, как мы желали, – сообщил мистер Треск. – Я бы даже сказал, реакция получилась весьма красивой. Объект, способный издавать такие великолепные крики один за другим, сохраняя при этом самообладание и не ломаясь, это объект, всецело настроенный на боль, сэр, и такими объектами необходимо дорожить. Видите ли, всегда наступает момент, когда они понимают, что изменились насовсем, что пересекли границу новой реальности, откуда нет возврата, и некоторые этого не выносят и превращаются, можно сказать, в кашу, сэр. С некоторыми это происходит уже на уровне фундамента – и это оказывается печальным разочарованием, потому что всю последующую работу затем сможет проделать даже неопытный новичок. С некоторыми – на стадии сосков, немного чаще – на гениталиях. Большинство осознают неотвратимость во время проколов, а к стадии малых ампутаций уже девяносто процентов показывают, из чего они сделаны. Леди не дошла до этого состояния, пока мы не приступили к глазам, и она прошла стадию блестяще, сэр. Но тогда поднялся мужчина и все испортил.
– А работа с глазами – очень деликатный процесс, – сказал мистер Тумак. – Его необходимо выполнять вдвоем, если желаете добиться сколько-нибудь хорошего результата. Но я не мог повернуться к парню спиной более чем на полторы минуты.
– Меньше, – поправил мистер Треск. – А он лежал в углу, смирный, как младенец. Можно было сказать, в драку он уже не полезет. Можно было сказать, он не рискнет открыть глаза, пока кто-то не поможет ему их открыть.
– Но он встал, уже без веревки, сэр, – продолжил мистер Тумак, – что, можно было сказать, находилось за пределами возможностей парня, который недавно лишился руки.
– Встал и подошел, – сказал мистер Треск. – Вопреки всем законам природы. Прежде чем я это понял, он обхватил своей сильной рукой шею мистера Тумака и пытался ее сломать, при этом стуча мистера Тумака культей по голове. Такая ситуация заставила меня отложить свою задачу в сторону, взять нож и несколько раз всадить его ему в спину. Следующее, что я помню, – он на мне, и теперь уже мистер Тумак стаскивает его и укладывает на пол.
– И после этого, видите ли, сосредоточенность была потеряна, – сказал мистер Тумак. – После подобного можно с тем же успехом начинать все с самого начала. Представьте, будто вы играете на пианино так, как в жизни не играли, а тут появляется еще одно пианино, с глазами, налитыми кровью, и наскакивает вам на спину. Очень печально, что тут еще сказать. Но я повалил этого парня и стукнул его несколько раз, пока он не утихомирился, после чего я достал предмет, который мы считаем последним средством лишения дееспособности.
– И что это за предмет? – спросил я.
– Зубная нить, – ответил мистер Треск. – Она в нашем деле неоценима. Она как бытовая колючая проволока. Рыболовная леска с ней не сравнится – она просто тупая, тогда как зубная нить сразу и тупая, и острая. Существуют сотни способов, как ее можно применить, – о ней можно даже книгу написать!
– И что вы с ней сделали? – спросил я.
– Применили ее к объекту мужского пола, – сказал он. – Применили искусно и в манере, которая могла быть отточена лишь за годы практики. И с превосходной тонкостью! Во время этого процесса объект должен находиться в беспомощном, желательно, в бессознательном состоянии. Когда он начинает приходить в сознание, то чувствует лишь легкий дискомфорт, напоминающий покалывание, как в онемевшей ступне. И в удивительно короткий промежуток времени этот дискомфорт усиливается – превращается в умеренную боль, в сильную боль и настоящую агонию. Затем выходит за грань агонии. Последняя стадия – это мистическое состояние, которое, думаю, нельзя описать словами, впрочем, оно довольно близко к экстазу. Часто случаются и галлюцинации. И внетелесный опыт. Мы видели, как люди говорили с помощью языков, когда были уже, собственно говоря, лишены этих языков. Мы с мистером Тумаком чудес повидали.
– Это да, – подтвердил мистер Тумак. – Самый обычный гражданский может оказаться настоящим чудом, сэр.
– И этот парень тоже был таким, это точно, – продолжил мистер Треск. – Но его, надо сказать, нельзя отнести к какой-либо категории, такие попадаются один на миллион, поэтому я и упомянул о великом замысле, который остается загадкой для нас, видящих лишь малую его часть. Видите ли, парень не захотел играть по устоявшимся правилам. Он подвергался сильнейшим пыткам и мучениям, сэр, но не был так любезен, чтобы просто лечь и успокоиться.
– С его разумом было что-то не так, – сказал мистер Тумак. – Там, где обычный разум уходит в духовность, как было описано, сэр, этот был тем единственным на десять миллионов – я бы оценил так, – что переключился на животный уровень, уровень рептилии. Если мерзкой рептилии отрезать голову и отделить ее от тела, то голова еще попытается тебя укусить. Таким оказался и наш парень. Он истекал кровью из дюжины ран. Без руки. С серьезным повреждением мозга. Зубная нить лишала его всякой способности мыслить. Каждый нерв в его теле кричал, как банши. Но он все равно поднялся с налитыми кровью глазами и пеной у рта. Мы уложили его обратно, и я сделал то, что так ненавижу – потому что это отнимает всю чувствительность вместе со способностью двигаться, – сломал ему позвоночник у самого основания головы. Или сломал бы, будь его позвоночник нормальным, а не как стальной стержень в толстой резиновой оболочке. Это и натолкнуло нас на мысль о тяжелой атлетике, сэр, которая приводит к тому, что верхняя часть позвоночника
