Новая книга ужасов (сборник)

– О, нет. Мать рисовала исключительно для своего удовольствия. Я выставил их потому, что они о ней напоминают и из-за места, где были написаны. Аргайлл, на западном побережье – мы всегда ездили туда отдохнуть летом.

– Я сама оттуда!

– В самом деле? Я бы предположил, что вы с куда более дальнего запада, – на его тонких губах мелькнула поддразнивающая улыбка.

Я испытала укол раздражения, но постаралась этого не показать. Мне никогда не удавалось сойти за местную, неважно, сколько я прожила в Британии – а этот срок приближался к четверти века. Стоило открыть рот, и я оказывалась иностранкой, вечно в ответе за свое прошлое. И все же мне не хотелось показаться недоброй или грубой, да и нечестно было обижаться на человека, который обижать не хотел. Шотландцы, в отличие от некоторых других европейцев, в основном хорошо относились к американцам.

– Я родилась в Техасе. Потом переехала в Нью-Йорк, а после – в Лондон. В Аргайлле я живу уже больше десяти лет. Маленькое неприметное местечко под названием Милдаррох, недалеко от…

– Но именно там мы и останавливались! – воскликнул Алистар. – Всегда или в Милдаррохе или в Алдфёрне, – лучась довольством, он обернулся к Селвину. – Дорогой мой, это изумительно! Ты не сказал, что приведешь гостя из Милдарроха! Мое любимое место во всей вселенной! – мужчина снова повернулся ко мне. – Вы, конечно, ходите под парусом?

– У нас… у меня есть лодка. Мой муж любил плавать. После его смерти мне не хотелось выходить на воду одной.

– О, моя дорогая, мне так жаль, – пронзительный взгляд голубых глаз внезапно смягчился.

Я опустила глаза на свою чашку, вглядываясь в светло-золотой напиток и думая о том, как можно воссоздать этот цвет при помощи акварельных красок. После этого, полностью успокоившись, я снова могла смотреть на Алистара.

– Я рассматривала ваши картины, пытаясь угадать, какая из них написана Хелен Ральстон. Но если акварели – вашей матери, а портрет – кисти Логана…

Его глаза расширились.

– О, этой картины здесь нет! Я не решился бы выставлять ее здесь, на всеобщее обозрение – это слишком смело!

Поначалу я подумала, что Алистар говорит о риске порчи или кражи картины, но потом поняла, что смела сама картина – он что, имел в виду, что на ней обнаженный человек? Но ведь обнаженные фигуры уже очень давно повсеместно используются в изящных искусствах, и, конечно, к ним привыкли даже в консервативной кальвинистской Шотландии!

Алистар обернулся к Селвину:

– Ты не объяснил?

– Я подумал, что ей лучше самой увидеть.

Я попыталась представить. Перевернула ли Хелен Ральстон столы в мире искусства, управляемом мужчинами, изобразив своего любовника нагим? Вилли Логан и его маленький Вил? И если он не такой уж маленький, и не болтается… торчащий пенис даже сегодня был табу.

– Могу я посмотреть?

– Ну разумеется. Допивайте чай. Уверены, что не хотите еще пирожное? Нет? Селвин? О, дорогой мальчик, бери еще, никому уже нет дела до твоей фигуры!

Мы вышли через ту же дверь в крошечную прихожую. По левую руку обнаружилась узкая крутая лестница.

– Поднимитесь до середины, – напутствовал Алистар. – Лестница слишком узкая, пройдет только один человек за раз. Картина висит на стене там, где лестница поворачивает.

И лестница действительно оказалась узкой и крутой. Может, поэтому в нее встроили небольшую площадку – чтобы дать неустрашимому путнику место развернуться на девяносто градусов перед восхождением на следующий этаж.

Картина висела на стене напротив. Она оказалась примерно восемь на десять дюймов размером, со стандартный лист, вырванный из блокнота художника. Передо мной был акварельный пейзаж, почти такой же, как картины из гостиной.

Тут из коридора внизу донесся щелчок, и над моей головой загорелась затененная лампочка, осветив картину. Я уставилась на нарисованный каменистый остров из небрежно набросанных коричневых, зеленых, серых и серовато-розовых мазков. Картина не привела меня в восторг, и я недоумевала, чем же вызвано отношение Алистара к этой невыразительной мазне. Смело?

И тогда, в мгновение ока, словно включили еще одну лампу, я увидела скрытый рисунок: в очертаниях острова предстала женщина. Обнаженная женщина, лежавшая на спине, разведя согнутые в коленях ноги и спрятав лицо за предплечьем и длинными волосами – оттенки зеленого, оттенки серого, – растекшимися вокруг нее подобно морю.

Центром картины, тем, что привлекало взгляд и приковывало внимание, была вульва: в ней была собрана воедино вся жизнь полотна. Розовая рана, резко выделявшаяся на фоне болотистых зеленых и коричневых тонов, словно коснулась нерва в моей собственной промежности.

В моем разуме поднималась единственная яростная мысль: как она могла выставить себя напоказ подобным образом?

Откуда-то я знала, это – автопортрет; художница не поступила бы так с другой женщиной. И все же она не поколебалась изобразить