Новая книга ужасов (сборник)

проводить исследования… конечно, есть и гранты… – он внезапно осекся и склонил голову набок. – А скажи мне, нет ли у тебя на уме кого-либо определенного? Потому что многое зависит от имени.

– Хелен Ральстон, – я не была уверена, пока не произнесла этого вслух.

Многие начитанные люди ответили бы – и вполне оправданно – пустым взглядом или озадаченным покачиванием головы. Хелен Ральстон, что раньше, что сейчас, вряд ли была известна всем и каждому. Ее слава, так уж получилось, ограничилась одной книгой. Роман «В Трое», изданный в тридцатых небольшим тиражом, получил известность в довольно узком кругу. Его немногие читали, хотя проницательные читатели, которые дали себе труд разобраться в сюжете, книгой восхищались. В шестидесятых роман впервые издали в Америке, где появился даже вариант в бумажной обложке для массового рынка – именно такой я читала в колледже. Еще раз ее вытащило из забвения издательство «Вираго» в восьмидесятых, но, судя по итогам моего захода в книжный перед обедом, скорее всего, книгу уже снова сняли с печати.

Селвин знал это все не хуже меня. Не только потому, что жадно поглощал книги, – прежде чем стать литературным агентом, он был букинистом, занимавшимся, в частности, первыми изданиями двадцатого века.

– Я продал свое первое издание «В Трое» Кармен Каллил.

– Не для макета? – я ужаснулась.

Переиздания наподобие «Вираго Классикс» – это фотомеханическая печать с других изданий, процесс, уничтожавший оригинальную книгу.

Селвин покачал головой.

– Нет. У нее уже был экземпляр Питера Оуэна тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Первое издание она хотела для себя. Я согласился на шестьдесят фунтов. Не думаю, что в наше время получилось бы достать оригинальное издание дешевле чем за три сотни.

Меня всегда поражало, как люди запоминают, сколько они заплатили за ту или иную вещь. Такие детали у меня в памяти не задерживались, оставляя только эмоциональную, сравнительную оценку: что-то стоило дорого или не так дорого.

– Мне стоит поговорить с Кармен, – сказала я. – Вероятно, она встречалась с Ральстон, когда решила издать ее книгу.

– Возможно, – задумчиво ответил Селвин. – А мы уже не говорили когда-то о «В Трое»? Может, когда я продавал «Исиду»? «В Трое» оказала некоторое влияние на твою книгу, верно?

Я чуть смущенно кивнула. «Исида» стала моим первым – или вторым, смотря как считать, по времени написания или дате издания – романом. Как бы там ни было, с тех пор прошла целая жизнь. Я едва могла вспомнить молодую женщину, которая начинала писать «Исиду», и теперь я оценивала некогда такой важный для меня роман с холодным сердцем, критически, испытывая гордость – но отстраненно.

– Да, эта книга была моим эталоном, она сильно на меня повлияла. Даже немного слишком: до второй или третьей редакции «Исиды» я и не осознавала, насколько полно впитала «В Трое». Мне пришлось тогда вырезать целые куски поэтической прозы, потому что они уж очень напоминали работу Ральстон и на самом деле совершенно не были моими.

Я вспомнила, как меня в девятнадцать лет поразил язык этого романа, его понимание сути вещей. Иногда казалось, что я читаю собственную историю, просто написанную настолько хорошо, что я о таком и мечтать не могла. Книга оказалась такой потрясающе близкой, словно она написана для меня одной. Если мифическим аналогом Хелен Ральстон в ее книге была Елена Троянская, то для меня таковой оказалась сама Хелен. Каким-то образом любовная связь Хелен с учителем в Шотландии в точности повторилась со мной пятьдесят лет назад на севере штата Нью-Йорк.

Тонкости времени, пространства, места и даже личностей не имели никакого значения в сравнении с вечными истинами, великими циклами рождения и смерти.

Я ощутила настоящий прустовский поток, неоспоримую уверенность, что время можно покорить. Я сидела за столом ресторана в Эдинбурге, ощущая свежий вкус вина на языке, и в то же время свернулась в плетеном кресле в давней комнате нью-йоркского общежития. Запах ароматической палочки с соседской половины соперничал с ароматами гвоздики, апельсина и корицы, а из стерео лился голос Джони Митчелл; читая, я потягивала маленькими глотками чай «Констант Коммент», и слова Хелен Ральстон вспыхивали перед глазами, навсегда изменяя меня и мой мир откровением, разрушающим и одновременно творящим вселенную: время – лишь иллюзия.

– Мне суждено написать эту книгу, – сказала я своему литературному агенту со всей страстью подростка, каким была тридцать два года назад.

Селвин не усмехнулся, но я уловила искру веселья в его взгляде и сердито нахмурилась, ощутив прилив неуверенности в себе.

– Ты думаешь, я сошла с ума?

– Нет, нет, – он наклонился над столом и твердо положил руку поверх моей. – Я думаю, что ты снова говоришь как прежде.

Принесли еду, и мы заговорили о других вещах.

Крабовые котлеты действительно оказались великолепны. Их подавали с хрустящими картофельными галетами и восхитительной смесью печеных сладких перцев и испанского лука. Салат состоял из рукколы, кресса, молодого шпината и еще нескольких вкусных экзотических растений, которые я не смогла распознать, заправленных нежным пряным бальзамическим соусом. Стоило мне выразить восторг, Селвин усмехнулся и покачал головой:

– Тебе надо чаще выходить в свет. Это обычный ресторанный салат.