…типичный остров мертвых, на котором уже известная богиня смерти крутит колесо прялки и поет.
В пути я обозревала окрестности: озера, склоны холмов, все еще голые с зимы деревья, вытравленные на фоне спокойного серого неба; и все время моя рука двигалась на коленях, повторяя образованные ветками узоры, разглаживая контуры холмов. Мне не нужен был психотерапевт, чтобы понять: рисование может быть способом отвлечься от мыслей, преградой для переживаний. Когда-то я могла бы коротать время в дороге, сочиняя истории, но этот выход закрылся для меня со смертью Аллана.
Сочинялись ли рассказы для моего собственного развлечения, или я распечатывала их, переплетала от руки и дарила семье, печатались они в фэнзинах или в твердом переплете, состояли из тысячи слов или из сотни тысяч, продавались парой сотен экземпляров или болтались внизу одного-единственного списка бестселлеров, заслуживали восторженных рецензий или не удостаивались внимания вовсе – мои истории были мной. Тем, что я делаю. Издатели могли отвернуться, читатели – потерять интерес, но чтобы сама история подвела – прежде такого никогда не случалось.
Странно, что я все еще получала удовольствие от зарисовок; они так тесно переплелись с моей жизнью с Алланом, что напоминание обязано было оказаться слишком болезненным. Аллан был ярким любителем-акварелистом. С его легкой руки в первый наш совместный отпуск я попробовала порисовать сама – и результат мне понравился. Это стало чем-то, что мы можем делать вместе, еще одним общим занятием.
Очень рано в жизни я осознала: чтобы добиться успеха, нужно сосредоточиться на том, что хорошо получается. Поэтому не рисовала и не делала набросков с детства – это казалось пустой тратой времени. Аллан, придя из другого мира, всегда смотрел на жизнь иначе. Выходец из среднего класса, он был на десять лет старше меня. Мои родители добились всего своими собственными силами: американцы в первом поколении, они немногое знали о том, что их родители оставили позади, и не придавали этому значения, тогда как Аллан мог проследить свой род до средневековья. И пусть они не опустились до такой вульгарной вещи, как богатство, но деньги никогда не были для нас проблемой.
Аллан посещал «прогрессивную» школу, где много внимания уделялось гармоничному развитию, и мало – практическим вещам, которые помогли бы заработать на жизнь. Таким образом, он был спортивен (умел играть в крикет и футбол, плавать, стрелять и ходить под парусом), музыкален, артистичен, искусен – хороший повар, – и потрясающе начитан. Правда, как говорил он порой со вздохом, навыки были многочисленны, полезны и занимательны – но едва ли того сорта, что приносят деньги.
Жили мы скромно, но безбедно, в основном на его вклады, подкрепляемые моими нерегулярными доходами от творчества – до тех пор, пока не обрушился фондовый рынок. Прежде чем мы перешли от размышлений о том, что стоит жить еще скромнее, к делу, Аллан умер от тяжелого сердечного приступа.
У меня не осталось долгов – даже ипотека уже была выплачена, – но деньги от изданий усохли до тонюсенького ручейка, а последние полтора года отъели большой кусок сбережений. Что-то нужно было менять – вот почему я отправилась в Эдинбург для встречи со своим агентом.
Я не виделась с Селвином уже несколько лет. По крайней мере, просто так – он появлялся на похоронах Аллана. И когда он прислал электронное письмо, где сообщил, что будет в Эдинбурге по делам, и спросил, не найдется ли у меня времени с ним пообедать, я поняла, что этот шанс нельзя игнорировать. Я не написала ничего достойного упоминания со смерти Аллана, случившейся год и пять месяцев назад. Я все еще не имела представления, захочу ли снова писать, но нужно было зарабатывать деньги, а ничего иного я не умела, ни к чему не готовилась. Когда тебе идет шестой десяток, идея начать низкооплачиваемую карьеру уборщицы или сиделки кажется слишком безрадостной, чтобы о ней задумываться. Я надеялась, что наличие сроков поможет сосредоточиться, но, прибыв на вокзал Вейверли, чувствовала уверенность только в одном: раз фантазии от меня отвернулись, следующей книге
