придется стать документальной.
Я приехала заранее и, поскольку было сухо и на удивление ясно для февраля, неспешно дошла до Национальной галереи. Доступность искусства – вот то, чего мне на самом деле не хватало в моем далеком провинциальном доме. У меня было много книг, но репродукции просто не могли сравниться с возможностью пройтись по галерее, разглядывая оригинальные работы.
В тот день расслабиться и сосредоточиться на картинах было непросто: мое сознание нервно металось, отчаянно пытаясь нащупать идею. А потом неожиданно я увидела
Я узнала эту величественную женщину в темно-багряном одеянии, с золотой тиарой тончайшей работы на золотисто-рыжих волосах, стоявшую с поднятой во властном жесте рукой и суровым выражением на бледном худощавом лице, не вполне красивом, но – неповторимом, завораживающем. Не меньше этого лица мне были знакомы упитанные розовые и серые свиньи с редкой щетиной, которые в ужасе разбегались в разные стороны. Узнала я и груду камней позади нее, и рощу, и скорчившуюся поодаль за камнем фигуру хитрого врага, который наблюдал и ждал.
«Цирцея», 1928, В. И. Логан.
Это походило на случайную встречу со старым другом в непривычном месте. В студенческие времена репродукция этой картины висела на стене моей комнаты в общежитии. Потом она украшала собой разное жилье в Нью-Йорке, Сиэтле и Остине, но несмотря на свою привязанность, я так и не вставила ее в раму, так что ко времени отбытия в Лондон репродукция оказалась слишком потертой, рваной и испачканной для нового переезда. Эта картина была частью моей жизни на протяжении десяти лет. Во времена горя и торжества, в скуке и радости я поднимала взгляд на Цирцею, а она взирала на меня сверху. Могущественная чародейка, превращающая мужчин в свиней, нравилась мне куда больше, чем любимые сверстниками мечтательные и более покорные девицы. На стенах комнат моих друзей выставлялись репродукции с прерафаэлитскими красавицами: несчастная утонувшая Офелия, терпеливо ожидающая у окна Мариана, тоскующая над своим горшочком с базиликом Изабелла. Я предпочитала более угловатое и непреклонное лицо Цирцеи, ее живой, нетерпеливый взгляд:
Я с восторженным изумлением смотрела на оригинал. Насколько же он был ярче и живее, чем довольно тусклая репродукция. Я не видела здесь этой картины прежде, несмотря на то, что много раз посещала Национальную галерею Шотландии. И теперь замечала детали, которых не помнила по репродукции: узнаваемую форму дубовых листьев и узор из разбросанных желудей, ряд ольх в отдалении – ольх, деревьев воскрешения и тайны. Выше, в клочке голубого неба, парила крошечная птица, тезка Цирцеи – соколица.
Когда я была моложе, привлекательность этой картины в основном объяснялась ее смыслом: я любила картины, которые рассказывали истории, а больше всего мне нравились истории из древних мифов. Я жестоко разочаровалась, когда все прочие картины Логана, которые мне удалось найти, оказались либо пейзажами – в основном юга Франции, – либо скучными портретами уроженцев Глазго среднего достатка.
«Цирцея», ознаменовавшая уход от прежних стиля и подхода, также стала последней законченной картиной художника. Его моделью была молодая студентка художественной академии Хелен Элизабет Ральстон, американка, переехавшая в Глазго, чтобы учиться рисовать. Вскоре после того как Логан закончил работу над образом колдуньи, девушка выпала – или выпрыгнула – из окна квартиры на западе Глазго. Несмотря на тяжелые травмы, она выжила. Логан бросил жену и детей и посвятил себя Хелен. Он платил за операции и необходимый уход, а в долгие часы, которые художник провел, сидя у ее кровати, Логан придумал историю о маленькой девочке, которая вышла в окно верхнего этажа и открыла полный приключений мир в облаках высоко над городом. Одновременно с рассказами он делал наброски, создав остроносую решительную девочку, которая сначала испугалась странных бесформенных облачных фигур, а потом с ними подружилась. После он составил рисунки в нужном порядке и написал текст «Гермины в стране облаков», своей первой книги, ставшей весьма популярной в Британии в тридцатые годы.
Настоящая Хелен Ральстон не только служила музой и вдохновением Логана, но и сама стала успешной писательницей. Ее культовая классика «В Трое», не книга, а какой-то ошеломляющий поэтический крик, была практически моей Библией, когда мне шел третий десяток. И все же, уютно устроившись на кровати и погрузившись с головой в мифическую историю, в сильные, почти ритуальные предложения «Трои», я и представления не имела о том, что автор книги смотрит на меня со стены. Это я обнаружила только в начале восьмидесятых, живя в Лондоне. «В Трое» тогда переиздали в той зеленой серии от «Вираго Классикс», с кусочком «Цирцеи» Логана на обложке. Анжела Картер написала к переизданию тонкое и глубокое вступление, откуда я и узнала об отношениях Хелен Элизабет Ральстон и В. И. – Вилли – Логана.
Внезапно ощутив прилив энергии, я вышла из галереи и дошла по улице Принцев до большого книжного магазина. В отделе художественной литературы отыскать «В Трое» или любую другую книгу Хелен Ральстон мне не удалось. Просматривая эссе и критику, я наткнулась на книгу под названием «Позднее цветение» какого-то американского ученого, в которой одна глава оказалась посвящена книгам Хелен Ральстон. Вилли Логан был представлен лучше. Под буквой «Л» обнаружилась целая полка его романов – одинаково оформленная серия от «Кэнонгейт». Единственная книга, которую я у него читала, основывалась на кельтской мифологии. «Беллантайн» издало ее примерно в 1968 году с изумительной обложкой от Джорджа Барра в серии «Взрослое фэнтези». Сейчас я не помнила об этой книге вообще ничего, даже названия.
Поколебавшись, я решила дать шанс роману «В силках Цирцеи» из-за говорящего названия, и еще купила недавно вышедшую крупноформатную
