Что ж, почему нет? Я обеими руками поддерживала независимость женщин, свободу претворять в жизнь свои желания, какими бы они ни были. В конце концов, я все еще называла себя феминисткой и выросла в шестидесятые – часть посттаблеточного и предСПИДового сексуально освобожденного поколения, которое верило в свободное выражение эмоций и право женщин на выбор.
И все же, и все же…
Что бы я об этом ни думала, картина заставила передернуться от отвращения, даже страха. Как будто мне не следовало этого видеть, словно подобное нельзя было показывать. Это оказалось глубже разума. Я просто чувствовала, что в картине есть что-то неправильное,
А потом окружающее изменилось снова, будто туча закрыла солнце. Очертания размылись, цвета потускнели, и внезапно картина снова стала лишь изображением острова в море.
Но теперь я знала, что таится в этих каменистых контурах, и не верила, что оно останется скрытым. Я немедленно отвернулась и увидела двух мужчин, которые стояли у подножия лестницы и смотрели на меня снизу вверх.
Немедленно я ощутила, как к голове прилила кровь; щеки вспыхнули. Селвин и Алистар знали, на что я смотрела – они и сами это видели. А потом, что было гораздо хуже стыда, меня тисками сжал страх, потому что я была женщиной, а единственный выход закрывали двое мужчин.
Прошел миг. Алистар ушел в комнату, и я смотрела на Селвина, которого знала двадцать лет.
Мне не хотелось показывать свое пылающее лицо. Но оставаясь на площадке в ожидании, пока краска сойдет, я бы выглядела еще большей дурой, поэтому решила спуститься. Селвин со своей всегдашней деликатностью отвернулся и направился в гостиную, куда перед этим ушел Алистар, позволив мне идти следом.
Селвин прочистил горло.
– Ну, что же…
– Садитесь, – сказал Алистар. – Вам следует это узнать. Прежде всего, позвольте мне принести картину. На оборотной стороне есть надпись, которую вам нужно увидеть.
Храня неловкое молчание, мы уселись. По крайней мере, с моей стороны молчание было неловким – я билась над попытками понять свою реакцию. Я не была ханжой, и хотя жесткая порнография заставляла меня испытывать неловкость, простая нагота такого влияния на мои эмоции не оказывала. Обычно у меня не было сложностей с изображениями здоровых женских тел, и мне случалось видеть прежде изображения промежностей, куда более наглядные, чем нарисованная Хелен Ральстон
В девятнадцатом веке Гюстав Курбе нарисовал крупным планом женское лоно – подробно, крайне реалистично, – и назвал полотно «Происхождение мира». В то время подобная картина считалась крайне скандальной, ее нельзя было выставлять, несмотря на то, что Курбе был известным художником. В наши дни, разумеется, картину мог увидеть любой, кто не поленился бы найти копию в интернете либо купил бы открытку или постер в одном из музейных магазинов по всему свету. Почем знать, может, ее изображали уже и на футболках и ковриках для мыши.
Реалистичное изображение Курбе было гораздо выразительнее импрессионистской акварели Ральстон. Можно было допустить, что если он, художник- мужчина, овеществлял женщину, изображал ее половые органы на полотне для визуального наслаждения собратьев, то Ральстон исследовала собственные чувства о себе, вероятно, не имея намерения когда-либо выставить картину на всеобщее обозрение. Мне стоило задаться вопросом, почему полотно Курбе не могло вывести меня из равновесия, а работе Ральстон это удалось.
Вернулся Алистар, неся картину. Он передал ее мне изображением вниз, и я робко, неловко опустила ее на колени.
– Я повесил рисунок с небольшим отступом сзади, так что надпись все еще можно разобрать.
Я опустила глаза и впервые получила возможность увидеть твердый, ясный почерк Хелен Ральстон.
Вздрогнув, я попыталась передать картину Селвину, но тот отказался: он уже видел эту надпись. Поэтому я оставила картину на коленях, чувствуя, как та медленно прожигает во мне дыру, и посмотрела на Алистара.
– Почему «Моя Смерть»? Она имела в виду, что… сексуальность равнозначна смерти?
Он развел руками.
– Много больше, я в этом уверен. Они использовали определенные слова словно особый код, и «смерть» с большой буквы было одним из них. И вспомните картину: женщина и одновременно – остров. Конкретный остров из знакомой вам части мира, – добавил он, кивнув. – В сущности, я, должно
